Ну, а вечером дня окончательного расчета именно отчаявшаяся мать, отбросив все условности, с немалым трудом и не через справочное выяснив нужный номер, обеспокоила (некогда одногруппника Гарри, когда-то в доме у него бывавшего студента Иркутского госуниверситета) Василия Ивановича Сухарева, и он, надо отдать ему должное, несмотря на поздний час, с дневной усталостью не считаясь, отправился вызволять горемыку Смолера из специального медицинского учреждения.
А еще через три дня Г. А. Смолер. подстриженный, выбритый, в новой сорочке и отутюженном костюме, вошел в свой, пусть маленький, но кабинет и приступил к исполнению обязанностей редактора Южносибирского книжного издательства. Любопытно заметить,- когда пару лет спустя нежданная опала стала участью самого Василия Ивановича, почетной отставкой он счел для себя пост директора этого самого Южносибирского книжного, посчитал за честь стать непосредственным начальником Гарри Аркадьевича.
Ну вот. теперь любезные мои читатели, вы, надеюсь вполне освоились с культурной, доселе, увы. должного освещения в наших воспоминаниях не получившей, жизнью промышленного края и вполне готовы услышать рассказ о том, как Егор Остяков запустил образцом каслинского литья в голову своего редактора, а промахнувшись, ворвался в кабинет Василия Ивановича Кухарева и потребовал немедленно избавить его (получается, теперь уже чужими руками) от (собственные слова поэта) му-, а какого уж -ка, не смею и уточнить, а также долбо-, что уж именно, пожалуйста, догадывайтесь сами.
Итак, друзья Людмилы и Руслана, Гумберта и Лолиты. Фердинанда и Лолы, в конце апреля (сего) 197... года известный наш сибирский стихотворец Егор Остяков сдал в издательство первую свою (но давно задуманную и сердцем выношенную) прозаическую книгу, озаглавленную "Шестопаловский балакирь".
Книгу, кстати, весьма забавную, по-своему даже примечательную, но (сугубо, конечно, с точки зрения автора этих записок) не лишенную длиннот, повторов и главное, местами просто утомляющую нравоучительностью тона. Представляла она собой не связанный сюжетом набор разнообразных, с рассуждениями и обобщениями самого Егора Гавриловича перемежавшихся истории, анекдотов, поговорок и присказок, записанных им со слов деда Ишки (Акима, Акишки), достопримечательного сторожила родной деревни Остякова Шестопалово. Дед был, естественно, главным персонажем, но в историях его, побасенках не был забыт решительно никто из сколько-нибудь заметных и красочных обитателей Шестопалова, Илиндеева, Землянухина, а также совсем уже маленьких сел Дача. Дорофеево Высокое и Старые Гусяты - всех тех мест, что числил писатель своей малой родиной.
Кстати, Егор Гаврилович действительно родился в Шестопалово, правда, в возрасте трех лет был увезен вместе со старшим братом Тимофеем в город Кузнецк-Сибирский, вскоре ставший именоваться Новокузнецком, но так, без идеологической нагрузки, года два, не больше. Там, на берегах Томи, родители Остякова под руководством в стихах воспетого товарища Хренова "жгли лучину под дождем толстым, как жгут". В городе, за будущее которого смело ручался пролетарский поэт из дворян, прошло детство Егора Гавриловича, тут он учился в ФЗУ и здесь осенью сорок четвертого его взяли в армию, но отвезли не на запад и не на восток, а строго на север и не очень далеко, туда, где требовалось охранять огромный, преимущественно женщинами заселенный, от тайги забором отгороженный участок под Тисулем.
Демобилизовавшись, Остяков поспешно (надо признать) и необдуманно женился на учительнице Зое, поселился у нее в Южносибирске, работу нашел на тамошней ГРЭС и от мук невыносимых семейной жизни принялся рифмовать днями и ночами "кровь - явь", "любовь - дым". Шестопалово же, где на картошке и капусте так и жили две его тетки, Остяков открыл для себя заново в начале шестидесятых. Тогда, после выхода первой поэтической книги и вступления в творческий союз, оставил он наконец жену Зою и ею, тряпколюбивой гадиной, до безобразия развращенную дочь Любу, полюбил родное многотравье, лесные дороги, тиной пахнущие заводи и берега маленьких рек, ивой поросшие, а по вечерам ужин простой и общество браконьера и говоруна Акима Филипповича Акиньшина.
Кстати, автору вовсе и не кажется (на том перевале от пятидесятых к шестидесятым) удивительным проснувшийся в Остякове (послe первого сборника со стихами не только о Москве и Ильиче, но и о газете "Юманите" и острове свободы - Кубе) русский дух, тяга к земле, воде, к старинным обрядам, церковным праздникам и мужицким разговорам. В самом деле.
Но, впрочем, довольно. Итак, писатель написал книгу, а редактор прочитал. Хотя и не он один. Рукопись пролистал вначале Василий Иванович Кухарев, правда, никаких карандашных помет или закладок не оставил, пробежал глазами, вызвал Смолера и вручил ему папку со следующим напутствием:
- Остякова, видишь ли, на большие формы потянуло. Но сыровато еще, пока сыровато, возьми, поработай с материалом и автором.