Все это, однако, не помогло. Полчаса, с ходу и по неведению, поспорив с редактором о заглавии и о сибирских диалектах. Остяков просто обомлел, когда открылась его взору исчерканная карандашом первая страница, потом вторая, третья. Гаврилыч умолк и лишь угрюмо (все угрюмее и угрюмее) глядел на курчавый лоб Гарри Аркадьевича, который, ощущая опасность всем организмом, в правоте своей тем не менее не усомнился ни на мгновение.
"Что ж это такое,- думал Остяков,- в моем собственном доме, на моей собственной земле сидит какой-то картавый в нерусском костюме, в сорочке нейлоновой заграничной и с убежденностью сатанинской долдонит, будто младенчик Побирухи пересемывать не моги, а только пересемени, равно и Дмитрий-Волга права быть ерником не имеет, ибо не вор, не бродяга, а всего лишь злой на язык человек, что же касается слова "гоношиться", которое попадается через страницу, то в смысле "беспокоиться" его употреблять просто никак невозможно".
Короче, встал Остяков, урока словесности, родного языка не вынеся, отставил стул и двинулся к двери. Истинный крест, просто хлопнуть хотел, хряснуть. треснуть, да увидел статуэтку на шкафу, ну и сорвался, взял заморского рыцаря за талию и швырнул, целя в ненавистный лоб, да паскуда редактор, слизняк, ловкач такой, увернулся.
- Какой-то жид целый час какого-то немца под нос совал.
Так объяснял Остяков инцидент родным и знакомым, от Кухарева, "с потрохами продавшегося" (опять прямая речь), правды, то есть смены редактора, не добившись. Кстати, забавно, но сам Гарри Аркадьевич всячески отрицал свою принадлежность к семитскому племени, с горячностью недостойной утверждая, будто бы он по крови белорус и фамилия его не Смолер, а Смоляр.
Уф. Впрочем, все это чушь, гадость и недоразумение, лишь отвлекающие нас от волшебного (magical), невероятного (mystery) путешествия (tour) из Южносибирска в Москву. Но, с другой стороны, следуя правде жизни, и не только ей одной, могли ли мы из одного лишь природного отвращения к тьме низких истин не объяснить генезиса той ненависти, той ничем вроде бы не оправданной готовности к шумному скандалу, с коей взирал Егор Гаврилович на приближающегося к нему Лысого, даже не на него самого, а на грудь страдальца, на майку с самодельным трафаретом и надписью "John Lennon".
Ну, а теперь все. Хватит. Потом уж раскроем побудительные мотивы появления (справедливости так и не добившегося) поэта (прозаика?), мастера слова в купейном, стремительно мчащемся на запад вагоне. Довольно.
Какое нам, черт возьми, небожителям, дело до того, о чем думает онr,. какие чувства в нем возбуждает шсстопаловская муза, когда глядит поэт в спину молодого человека, как мы помним, проворно выскочившего вслед за Винтом в коридор.
- Постой, земляк,- обратил на себя внимание незнакомец, в котором мы, кстати, узнаем беспокойного пассажира, полчаса назад без спроса заглянувшего в служебное купе справиться о длительности стоянки в городе Барабинске.
Винт остановился, и мы, глядя в его круглую, лоснящуюся от самодовольства рожу, все же должны, непременно еще раз должны отметить,пьян был бандит, как сапожник, как слесарь, как киномеханик, как весь поселок Южный в субботу вечером, и тем, конечно, достойнее восхищения и удивления все его сегодняшние подвиги.
- Чего? - спросил Винт, при виде обеспокоенного пассажира хорошего расположения духа терять не собираясь.
- Земляк, понимаешь,- сказал неизвестный, даже слишком приблизившись,в Москву еду, понял, дембельнулся и еду поступать. А служил в особых частях. - добавил неожиданно с новой интонацией в голосе. - Слыхал?
- Нет,- честно ответил Винт, строевую школу не прошедший по причине слабости сердечной мышцы.
- Голыми руками убивать учили.
- Мм-м,- изрек Винт, слегка отстраняясь.
- Да я не к тому,- смутился дембель нежелательного эффекта неуместного хвастовства,- в Москву еду поступать, ну, там девушки, столица, сам понимаешь, приодеться хочется.
- Мм-м,- качнулся Винт, проявляя понятное нетерпение.
- Смотри, там в купе у тебя друзья твои, они могут достать "Врангель"? Или хоть один свой продать? У них небось есть где еще взять, а мне негде, понял. Деньги есть, а негде. Сечешь? А надо позарез, в Москву еду. Ты их хорошо знаешь? Продадут, нет? Если что, с меня пузырь. Спросишь?
- Спрошу.
- Только мне фуфла не надо. Только "Врангель". Понял?
- Понял,- заверил Винт, неопределенно ухмыльнулся, тряхнул форменной (к коей испытывал ненормальную привязанность) фуражкой и отправился восвояси, а дембельнувшийся и ехавший поступать некоторое время смотрел вслед удаляющемуся проводнику, прикидывая, должно быть, подведет киряла или нет.