Пожалуй, только минут через пятьь-шесть, выскочив на пустынную ночную трассу и набрав хороший ход, Александр Егорович принялся последними словами поносить родной город автора. Косясь в зеркальце заднего обзора, он цеплял слово за слово, вытягивал цепочку одну за одной, заплетал косичкой и, решительно узлом завязав на конце, всякий раз, завершая тираду, божился в отместку взять за каждую из дюжины обтянутых полиэтиленом японских покрышек сто восемьдесят, сто девяносто, двести, не я буду, рублей. Наконец, накинув шестьдесят целковых сверх денег, отданных им самим за штуку паре навязчивых (с утра поддавших) механиков шахты "Липичанская", при этом поклявшись ни копейки не уступить, Александр Егорович неожиданно успокоилося и полез за "Беломором". Как видим, водитель у стотридцатки довольно-таки несимпатичный, сущая скотобаза, скажем прямо, этот Александр Егорович, ничего в нем романтического, под стать нащей истории нет, фу, отвернемся с презрением от его небритых скул и продолжим взволнованный рассказ о мистике сибирской ночи.
Итак, привидение, кое Александр Егорови для облегчения души счел лишь на мгновение явившимся- из межзаборного проулка и туда же юркнувшим от теплого металла его "зилка" навстречу свинцу, на самом деле сидело в кузове и вместе с Александром Егоровичем подпрыгивало на неровностях плохо переносящего мороз асфальта нашего орденоносного комбината. Дыхание Евгения от беспорядочного курение и продолжительного бега (да eщe усугубленное долгой минутной задержкой в мгновение опасной близости Александра Егоровича и его монтиронки) клокотало теперь вовсю, отходило хрипами и всхлипыванием, и, пусть заглушенное шумом ветра и мотора, оно странными, однако вполне различимыми звуками отдавалось в брезентовом объеме кузова, и каждый тревожный толчок легких Штучки холодной дрожью рассыпался по телу притихшего на стопке японской резины Михаила Грачика.
Вот она, наконец, давно назревавшая встреча, but what a bizzare circumstances. Тяжелое забытье Лысого, снизошедшее на беднягу еще на родной южносибирской земле, оборвали неожиданные маневры и резкое торможение тяжелой машины. Впрочем, просветление у Михаила, ооретение им чувств, медленное, скачкообразное, не происходило в согласии с головокружительным ритмом детективном истории Евгения. Разнообразные звуки не построились в естественную последовательность, все перепуталось в голове Лысого, какие-то толчки, движения, тень. на мгновение закрывшая уголок звездного неба, выстрел где-то совсем рядом,- вся эта несообразная чепуха смешалась с удивлением "где это я?" и привела Мишку в состояние растерянности и страха к тому моменту, когда с коротким хлопком закрыл за собой дверь Александр Егорович и рванул свою стотридцатку в ночь. Колеса закрутились, слились буквы, цифры, швы в ровные черные круги, но успокоения устойчивые обороты кардана Лысому не принесли. Судорожно сжимая в темноте свою болоньевую сумку, он вслушивался в рабочий гул побеждающего пространство и время грузовика и все отчетливее и отчетливее различал в песне ветров и механизмов одушевленные и оттого пугающие звуки. Нет, не мог Мишка подобно пригревшемуся у себя там, в уютной кабине Александру Егоровичу просто злобно игнорировать странное дорожное происшествие, но не страх неведомого, иррационального мешал ему расслабиться, ему мешала материя, первичная, данная нам в ощущениях - нет и еще раз нет, никаких сомнений - совсем рядом, за ящиками явно находился кто-то еще, хрипел, сплевывал, шумно втягивал воздух, время от времени производя жалобный звук, какой бывает обычно, когда, разбирая ящик, вместе с доской пытаются извлечь и длинный изогнутый гвоздь.
В самом деле, сидя на корточках, прыгая и раскачиваясь, Штучка все время хватался за одну из двух крестнакрест сбитых боковых досок; удерживая себя таким образом в вертикальном положении, Евгений без всякого желания со своей стороны очень быстро отделял недобросовестно приколоченный предмет.
Да, сумбурное пробуждение выльется в сумбурные поступки. Впрочем, войдем в положение, глупое положение отрезанного от внешнего мира в дальнем углу кузова Мишки Грачика, войдем и представим себе, как он, сын Западно-Сибирской низменности, истолковал появление ночного гостя на пустынном шоссе. Очень, очень мрачно. Прискорбно, но факт, себе подобного, одинокого, отчаявшегося молодого человека Мишка принял за беглого лагерника, о коих среди земель, некогда завоеванных суровым Ермаком, и поныне ходят многочисленные душераздирающие легенды, время от времени материализующиеся вооруженными солдатами внутренних войск на дорогах, вертолетами, низко летящими над макушками сосен, и восторженными, но маловразумительными газетными репортажами о самоотверженности людей и собак, проявленной в таежных кошках-мышках.