— Как кого? — Иван Фомич глянул хитро. — Господа Бога, — он загнул палец, — царя-самодержца, — загнул другой, — и духовного или партийного лидера нации, — поднял указательный палец, что должно было означать — последний вариант ему ближе всего. — Потому что все вышеперечисленные в глазах народа сами по себе по изначальной природе являются носителями собственного культа. Первый и второй варианты нам, понятно, не подходят, а вот третий… — он задумался. — А, впрочем, все равно, — махнул рукой. — Лишь бы людям полегче жить стало…
Александра полулежала в шезлонге на крыше дома Гуды и смотрела в ночное небо, переливающееся россыпью подрагивающих от ночной прохлады звезд. Нашла три звезды Пояса Ориона, которые еще в прошлый приезд показал ей Онуфриенко, мысленно провела прямую линию наискосок и обнаружила Сириус — таинственный и яркий. В голову лезли не научные мысли о том, что если, и правда, души людей, как говорит Онуфриенко, уходят туда, то — сколько их сейчас смотрит на нее? А она — на них. Они — с космической высоты вечности, а она — с крыши одного из многих домов крохотной планеты, миллионы лет неутомимо вращающейся в пространстве и повторяющей свои циклы в запущенном когда-то кем-то небесном механизме. Наверное, души смотрят снисходительно. Она же, как и многие, глядящие в бесконечное звездное небо, — вопросительно и немного растерянно, забыв о высокомерном умении пользоваться пультом от телевизора, кофеваркой, стиральной машиной и банковской карточкой. И сколько глаз до нее так же вглядывались в ночное небо… И сколько еще будут вот так смотреть, задавая те же вопросы…
Напротив нее черными громадами на бархате темно-синего неба возвышались уставшие от туристической суеты пирамиды, уже укутанные пеленой сна. Александра вспомнила найденный в Интернете снимок, сделанный со спутника, на котором пирамиды выглядели четырехгранными куличиками, расположенными по прихоти древних архитекторов так же, как звезды в поясе Ориона. Зачем пирамиды построены? Нет ответа…
Люди, чтобы не забыть что-нибудь важное, завязывают на память узелочки. Стоит посмотреть на них, и, непременно вспомнишь, то, что никак нельзя забыть. Но вспомнить может только тот, кто завязал — остальным остается только гадать. Может, и наши предки поставили эти метки — словно узелки завязали? Чтобы потом, вернувшись, споткнуться о них взглядом и — что-то вспомнить? То, что нельзя было забыть… Но как узнать, что? Нет ответа…
Глава слипались, но она смотрела и смотрела в звездное небо до рези, до боли, надеясь через эту боль вспомнить что-то важное, без чего, кажется, дальше невозможно будет существовать в обыденной суете и рутине жизни нынешней…
Потом все же поднялась и отправилась в комнату укладываться спать.
Уже засыпая, вспомнила, что Онуфриенко после ужина, попыхивая ароматным дымом кальяна, вдруг, ни к кому не обращаясь, проговорил задумчиво: «Дым от кальяна щекочет третий глаз…» А потом добавил, будто разговаривая сам с собой: «Египет — жемчужина в навозе цивилизации. Подними. Отмой. Поднеси к глазам. И — сумей не ослепнуть…»
Она же посмотрела на Сашечку грустно и сочувственно, представляя то разочарование, которое ему предстоит испытать завтра…
…Во сне она летала. Как в детстве. Яростно и жадно. Словно старалась «налетать» то, что не успела. К ней тянулись чьи-то руки, пытаясь схватить, остановить, помешать, но это было не-воз-мож-но. Как невозможно схватить и удержать мысль. Она летала над плато Гиза — над пирамидами и Сфинксом и смеялась от счастья. От ощущения бесконечного счастья, которое и подняло ее вверх…
— Кто ты? — допытывалась она у древнего Сфинкса.
— Мое имя — Хорматис. Неужели не узнаешь? — отвечал каменный исполин с загадочной полуулыбкой… Как у Моны Лизы…
— Подъе-е-ем! Подъе-е-ем! Труба зовет! — голос Онуфриенко ворвался в ее сон, напомнив о том, что кроме будильников в мире существуют неугомонные люди, которые с кайфом встают с восходом солнца только ради того, чтобы мешать спать всем остальным.
«Ну, так я сама этого хотела. Участвовать в эксперименте, — Александра села на кровати, потерла глаза и спустила ноги на коврик. — Хотя, если подумать, что мешает оживлять Осириса попозже?»
— Подъе-е-е-м! Нас ждут великие дела! Лучи утреннего Хепри уж осветили верхушки пирамид! — продекламировал неугомонный Сашечка, выбивая мелкую барабанную дробь костяшками пальцев по стеклу в окне. — И разбудили души «несущих в себе божественность»! — не унимался он.
«Это он про фараонов», — поняла Александра.
— Все-все, я тоже уже проснулась, — она подошла к окну и отдернула штору. Выглядывать не стала, решив не пугать Сашечку доброй утренней улыбкой.
— Выходи поскорее! — воскликнул он отвратительно бодрым голосом. — Надо успеть все закончить до восьми утра, пока не открыли плато для туристов.
— Ладно, сейчас иду, — пробурчала она.
Про завтрак, понятно, спрашивать даже не стала.
