Шкаф с ночными кошмарами полностью

– Можешь отдохнуть три минуты, – смилостивился он, и я упала на колени, но тут же поднялась. Мышцы горели, но это лучше, чем сломанные пальцы или пересадка кожи. – И отправляйся назад. Ты здесь для того, чтобы победить. А если нет – возвращайся к мамочке.

Он ушел, и я поплелась назад на поле. К сожалению, я не могу вернуться «к мамочке». Отец ни за что меня не простит, если я сдамся, поэтому я предъявлю ему чертов диплом и навсегда распрощаюсь с военной карьерой.

Когда он перестал разговаривать со мной весной на целых две недели, высказав все, что думает о моей мечте стать врачом, я испугалась. А вдруг так будет продолжаться? А вдруг он никогда не простит меня? А что, если он прав, и мне стоит двигаться дальше по намеченному маршруту, а не сворачивать с пути?

Всякий раз я отметала вопросы и сомнения. Ведь я поступаю верно. Я не хочу быть как они. Я не хочу бороться за свою жизнь. Я хочу бороться за чужие жизни и делать это не при помощи кулаков и ножей, а при помощи скальпеля и мозга.

После того как я с большим трудом и при этом задев еще одну пару курсантов, завалила на землю Лоренса – моего оппонента, – дело пошло веселее. После, когда необходимость причинять боль отпала, я почувствовала в мышцах огонь и жажду к победе. Лоренс при этом успевал шутить на тему гендерных различий, но я игнорировала его. Инструктор раздал нам всем налобные фонарики и дал четкий приказ бежать три километра вокруг лагеря.

Ночью делать это ничуть не сложнее, чем днем. Слышно только топот ботинок по дороге. Повсюду толкотня потных, изможденных тел, курсанты пытаются обогнать друг друга. Вот только инструкторы, неустанно следящие за нашей разминкой, напоминают:

– Вы больше не одиночки. Рядом напарник. И если он совершит ошибку, вы за нее ответите.

Мне было плевать на напарника, главное – не упасть, иначе задавят. Но если упадет Лоренс, мне придется тащить его на себе. А если упаду я, ему придется делать петлю и тащить меня за собой. Поэтому нам приходилось присматривать друг за другом.

Долгое время слышались только ритмичный топот ног и громкое дыхание. Я чувствовала, что мышцы пылают будто в адском огне. Даже не было сил подумать о чем-то другом, кроме боли. Повсюду усталость, жажда, желание завалиться на койку и проспать пару-тройку часов. А еще меня беспрестанно терзал страшный вопрос. Вдруг это случится сегодня? Мое проклятие – мои приступы. Вдруг я упаду в судорогах именно сейчас, когда я заключена в ловушку среди потных мужских и женских тел?

После выматывающей беготни пришло время к заключительному экзамену первого дня – полосе препятствий на освещенной фонарями пустоши. Кругом только шумное дыхание и запах пота, да слышатся крики инструкторов:

– Ползи влево! Я СКАЗАЛ: «ВЛЕВО», ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО ЭТО ЗНАЧИТ?!

Меня от них тошнит. Это заметил Лоренс, когда мы вместе ползли вверх по сетке. В глаза затекал пот, и я усиленно моргала и терла щеки о грубую ткань униформы. Сомневаюсь, что Лоренс чувствовал себя лучше, но он все равно успел рассмотреть в темноте мое бледное лицо, о чем не преминул сообщить:

– Айрленд, тебя, случайно, не стошнит?

– Нет.

Ну и зрение у него!

– Ну же, – он взобрался на пару шагов выше меня, проворно цепляясь смуглыми пальцами за сетку и чуть не отдавив мне ладонь. Я подсознательно боялась оказать давление на правую руку и из-за этого тормозила на несколько секунд. – Мне-то можешь сказать правду.

Он первый достиг границы и протянул мне руку, за которую я тут же ухватилась. Лоренс потянул меня на себя, напрягая бицепсы.

– Мы же напарники как-никак.

– Спускаемся вниз, – просто сказала я, перекидывая ногу.

Лоренс только притворялся веселым парнем. Когда мы ехали в автобусе, я видела, как он смотрел на фотографию, которую после спрятал в ботинок. Странное место для хранения дорогой вещи, но это его личное дело. Думаю, несмотря на болезненное расставание, военная школа была именно его решением. Он сделал это ради себя, а не ради других. Он сделал это ради вымышленных идеалов, каких-то придуманных мотивов или по другой причине, но главным образом для себя. Я здесь потому, что меня заставили. Ради родителей, ради отца и его одобрительного взгляда, когда я стану хирургом, ради улыбки Джорджи в моих воспоминаниях и крови Стивена Роджерса на моих руках – это ради них. Чтобы такого больше не повторилось.

Несмотря на чудовищную усталость, мне опять приснился Ной Эллисс. Он снился мне почти каждую ночь. Стоило только закрыть глаза, и воображение тут же рисовало его глаза: живые, яркие, темно-синие. Его глаза были удивительными, читали мои мысли. Они читали мои воспоминания. Они читали меня. И я умоляла его не смотреть в мою сторону. Куда угодно, только не на меня. И тогда Ной Эллисс отворачивался и выглядывал из окна палаты в садик рядом с больницей. Щурился, призрачно улыбаясь, и радужки его глаз становились сперва голубыми, а затем прозрачными, будто лед.

– А если мы еще раз встретимся, тогда ты меня запомнишь?

– ПОДЪЕМ!