Томаш, решивший ничего больше не предпринимать в ближайшее время самостоятельно, открыл меню и растерянно заказал первое, что попалось ему на глаза: «Carpano punto e mezzo» и чай.
Оказалось, что карпано — весьма сносный аперитив, а вот с чаем вышла накладка. Когда официант поставил на стол желтоватую жидкость в высоком, цилиндрической формы сосуде, на дне которого покачивались два кубика льда, и Томаш недоуменно спросил его, что это, выяснилось, что ему надо было сказать «горячий чай» и что в Венеции слово «чай» вовсе не означает «горячий».
Быстро выпив аперитив и попробовав от нечего делать «чай», Томаш заметил, что в его сторону движется какая‑то странная птица. Легкие белоснежные перья, трепещущие на сильном ветру, облепили ее высокую фигуру, из‑под облегающего капюшона торчал длинный разноцветный клюв, а черно‑синяя ажурная вуаль прикрывала подбородок и шею незнакомки. То, что это женщина, Томаш понял сразу — по удивительной женственности, сквозившей в каждом ее движении.
Птица мягко опустилась на стул рядом с изумленным Томашем и вдруг заговорила с официантом, тут же оказавшимся за ее спиной, голосом Божены:
— Ancora due Martini.[9]
— И два горячих чая, — поспешно добавил Томаш таким тоном, словно для него сейчас не было ничего важнее, чем выпить свою чашку горячего чая.
— Горячий чай по‑венециански? — уточнил официант, обращаясь к Томашу на своем плохом английском.
— Да, с травами и бальзамом, — по‑итальянски ответила Божена, — и если можно, мы хотели бы перейти в помещение. Ветер сегодня мешает наслаждаться карнавалом.
— Certamente,[10] — ответил официант и повел их за собой в сторону входа, скрывавшегося в сумраке галереи. Но они почему‑то прошли еще немного под низкими сводами и вошли не в ближайшую, а в следующую дверь.
Божена, ничего не говоря, взяла Томаша за руку и прижалась к нему своим мягким птичьим боком. Томаш видел, что она немного пьяна — совсем чуть‑чуть, но достаточно для того, чтобы движения ее были такими манящими, а грудь часто вздымалась под пушистым белым покровом.
Когда они вошли и спустились на несколько ступенек вниз, Божена сказала что‑то человеку во фраке, подошедшему к ним, обращаясь к нему Grand Maestro, — видимо, он был тут кем‑то вроде распорядителя, — и тот проводил их по недлинному коридорчику и указал рукой на винтовую лестницу с узкими ступеньками, круто уходящую вверх.
Пока они шли через полутемный зал в сторону коридора, Томашу показалось, что заведение, в которое они попали, больше похоже на маленькое казино, чем на бар или ресторан. Столиков было не много, большинство посетителей толпилось ближе к центру: из‑за их спин Томаш не мог разглядеть, куда они смотрят. Но Божена невозмутимо шла вслед за невысоким человеком с длинным прямым носом и лукавым лицом, и Томаш, ни о чем ее не спрашивая, тоже стал подниматься по вьющейся к самому потолку лесенке — и вскоре они оказались перед зеленой дверью. Божена извлекла откуда‑то из‑под накидки маленький ключик и открыла дверь.
Комната, в которую они вошли, освещалась канделябрами — Томашу показалось, что они горели живым огнем, отблески которого ярко отражались в зеркалах. А может, это вовсе и не комната, а просторный салон: определить ее настоящие размеры с первого взгляда, казалось, невозможно — стены шестиугольного помещения были отделаны венецианскими зеркалами, такие же пол и потолок, причем зеркала на стенах были так повернуты друг к другу, что сотню раз отражали каждое движение вошедших.
«Можно подумать, что я — молодой Казанова, принимающий переодетую монахиню в снятом на одну ночь казино. Хотя у нас, кажется, все совсем наоборот — ведь это она привела меня сюда». Вслух же Томаш сказал:
— Хорошенькое местечко для встречи жены с мужем, ничего не скажешь.
Но съязвить ему так и не удалось, потому что Божена неторопливо сняла свою, затем его маску, отнесла их на стоявший в отдалении стол, вернулась и вдруг так страстно поцеловала Томаша, что он почувствовал себя отнюдь не мужем, а любовником, впервые познающим ту, которую так долго желал. В эту минуту она была совсем не похожа на знакомую ему Божену, обычно так мягко окутывавшую его своим теплым спокойным желанием и уводившую в ароматный уют постели… Сейчас перед ним была страстная венецианка, которая требовала любви жгучей, колкой и… недолговечной.
Но наваждение схлынуло так же внезапно, как и пришло. Божена уже отошла от него и села на мягкий диван, посреди лежащих в беспорядке роскошных подушек.
Она стала расстегивать накидку, под которой оказалось черное ажурное платье. Томашу показалось, что длинная вуаль, спускавшаяся от лица Божены, окутала все ее тело, делая его очертания будто видимыми, но неуловимыми для глаз.
