…Малыш, пригревшись у нее на руках, заснул, и она осторожно положила его в бамбуковую колыбельку, извлеченную с чердака, тщательно вычищенную и снова возвращенную в детскую.
Все же большую часть дня Богумил сладко спал, и в это время в старом доме царила благоговейная тишина. Но эта тишина отличалась от той, что жила здесь в последние годы. В любое мгновение она была готова прерваться младенческим криком или ласковой колыбельной. Божена даже себя несколько раз поймала на том, что мурлычет под нос что‑то необычайно ласковое…
Бабушку Сабину было просто не узнать! Она уже успела доказать, что лучше всех управляется с пеленками, — сегодня все собрались смотреть, как ловко она заворачивает мурлычащего от удовольствия крепыша в нежные полосы ткани. Выяснилось также, что никто не мог успокоить его так быстро, как она. И почти весь день Сабина, несмотря на прохладу, провела рядом с коляской в своем любимом саду!
Божена поднялась в будуар и застала там бабушку. Она сидела в кресле у орехового бюро и, раскрыв одну из шкатулок, перебирала пальцами свои украшения. Почти все они были подарены ей ее мужем, который не раз говорил — и трудно было понять, шутит он или серьезен, — что Бог дал ему в руки его мастерство только затем, чтобы он мог делать достойные подарки этой женщине, его любимой жене.
Уезжая из Венеции, Божена надела на руку подаренное бабушкой кольцо: «Талисман не должен лежать без дела. Пусть теперь следует за мной повсюду». И теперь, когда она положила свою руку бабушке на ладонь, та сразу же нащупала на ее пальце свой подарок.
— Спасибо, что не забываешь нашего Америго…
— Добрый вечер, бабушка. Богумил не мешал тебе спать?
— О, нет. Эти звуки для меня подобны меду. Как же давно наш дом не слышал детского крика…
— Да… А первым здесь родился мой отец. Ты помнишь, бабушка, как это было?
— Да, дорогая, конечно. Сейчас мне намного проще вспоминать, чем раньше: ведь перед моими глазами только воспоминания… А ты, Божена, помнишь, как сильно Америго любил тебя? Он так хотел, чтобы у нас когда‑нибудь родилась дочка…
— Мне иногда кажется, что он проводил со мной больше времени, чем моя мама.
— Да, он был твоей главной нянькой. Никого к тебе не подпускал, сам гулял с тобой, купал в травах, пел тебе колыбельные… Надеюсь, он‑то видит, какая ты теперь красавица.
— Ах, бабушка, знала бы ты, как я счастлива, что вернулась в тот дом, по которому дедушка так тосковал. И теперь мне кажется, что он и этот пражский дом построил похожим на свою венецианскую виллу. Ведь я сейчас живу в этой самой части, на втором этаже: да‑да, у меня есть комната, похожая на твой будуар, дальше… — Божена встала, приоткрыла дверь и заглянула в сторону спальни, — ну точно такое же расположение! Как же я раньше этого не замечала? Да, моя квартира занимает большую часть второго этажа — и в ней точно такие же шесть комнат, как в этом крыле вашего дома.
— Америго говорил мне об этом. Но вообще‑то он не очень любил вслух вспоминать о своей итальянской жизни, так долго держал всю эту историю про себя…
— Какую историю? — Божена вернулась к бабушкиному креслу и с любопытством прислушалась.
— А ты разве не знаешь, почему он покинул Венецию?
— Отец умер рано, а мама никогда не рассказывала мне…
— Думаю, твоя мама не знает. А что, сам Америго никогда не говорил тебе об этом?
— Нет. Точнее — да, он часто рассказывал мне на ночь одну сказку, мою любимую: о таинственном перстне, о золотых дел мастере, который один знал очень важный для какого‑то злодея секрет. А однажды он сказал, что когда‑нибудь я узнаю его тайну и она принесет мне счастье…
— Да, Америго любил загадки. И поэтому я и сама никогда не узнаю, что в этой истории реально, а что — красивая сказка. Хотя, может, все так и было на самом деле.
Божена вновь почувствовала себя маленькой кудрявой девчушкой, задержавшейся допоздна в бабушкином будуаре.
— Но если ты хочешь, я расскажу тебе то, что знаю сама. — Сабина встала и привычным движением открыла верхний ящик бюро. — Боженочка, пожалуйста, достань отсюда темно‑синий альбом. Он должен быть где‑то внизу.
Божена заглянула в полутьму ящика и из‑под связки старых писем извлекла большой альбом, обшитый какой‑то мягкой тканью цвета индиго. Никогда раньше она не видела его.
— А теперь садись рядом со мной.
Божена села в кресло, уже давно перенесенное сюда из дедушкиного кабинета, и приготовилась слушать. Бабушка, дождавшись тишины, заговорила:
— Открой этот альбом. Там, почти в самом конце, есть пражский пейзаж. Да‑да, акварель.
Божена принялась листать тяжелые страницы. На каждом листе с одной стороны, аккуратно прикрытые папиросной бумагой, в прорези для фотографий были вставлены пастельные эскизы, карандашные наброски, завершенные акварели.
