Причем сначала все шло как нельзя лучше. То есть нас, спасибо, предостерегли, мы были начеку, без вопросов. Я тогда сразу же, не выпуская из рук камня с запиской, позвонил Наде, и мы быстро договорились. Следует сохранять полное, предельное хладнокровие. Восстановить нормальные отношения, оставаться спокойными. Мы теперь избегали контактов на территории школы, но и не шарахались друг от друга. Было также ясно, что с нашими предполагаемыми врагами будем держаться не чрезмерно, но достаточно вежливо. Поэтому я радовался, когда на той же неделе, выйдя на работу, увидел Надю внизу, в актовом зале, в кругу ее прежних друзей. И по крайней мере издали казалось, что общаются они почти так же непринужденно, как раньше.
Несмотря на это, во всех взглядах мне, конечно, мерещилась насмешка, а то и ненависть, как будто ученики почти всех классов, даже те, кто обычно открыто третировал компанию, строили гримасы у меня за спиной. Но вскоре я сообразил, что история не успела бы получить широкую огласку, тем более так скоро, и я отбросил свое ощущение как фантом.
Но мало-помалу выяснилось, что за время моего короткого отсутствия атмосфера в школе изменилась. Какое-то подспудное, для меня почти невыносимое, нервозное сверхдавление существовало уже давно. Но до сих пор что-то вроде забрала, которое опускаешь, вступая на школьную территорию, ослабляло его настолько, что все могло спокойно идти дальше своим ходом. Иными словами, подчеркнутая приветливость, всегда царившая в школе, меня, например, просто подавляла. Конечно, и теперь я встречал ее на каждом шагу. Но в последнее время сквозь улыбчивые маски на лицах проступала какая-то вымученность, грозившая в любой момент обернуться открытой агрессией. Очевидно, думал я, мое забрало проржавело. Скопившееся под ним напряжение, кажется, пробилось наружу, висит теперь в воздухе как некая взрывчатая газовая смесь и вызывает это странное общее настроение, которое я поначалу ошибочно отнес исключительно на свой счет.
В учительской я тоже ощущал какую-то взвинченность. Ряды завсегдатаев поредели, за столами мало кто сидит, все куда-то спешат, приходят-уходят. Даже спортивный ас Диршка с его громовым голосом записного остряка чувствовал себя неуютно и сегодня утром больше гавкал, чем порол чушь, а, отчаливая в направлении спортзала, насвистывал модный летний хит. «Будь моей куколкой Барби в кукольном мире Барби». Текст когда-то привязался, да так и застрял в голове, я сразу вспомнил: «Этот мир из пластика. Такая вот фантастика». Сейчас мне послышался в этом тексте сигнал к атаке.
Естественно, я пытался исподволь выяснить, что, собственно, произошло. Может, что-то случилось, о чем мне следовало знать. В ответ люди пожимали плечами, мямлили об усталости, о куче экзаменов перед каникулами, о затянувшейся дождливой погоде. Только Ральф Отт широко ухмыльнулся, услышав мои вопросы. Черт побери, мой срок в этой психушке, считай, кончается — вот все, что он сказал. Постучал себя по лбу и удалился. Неудивительно, думал я, глядя ему вслед, в конце концов, билет на Лос-Анджелес давно у него в кармане. Конец февраля, сразу как выставит оценки за полугодие, он же говорил мне еще летом. Теперь я ему завидовал. С одной стороны.
С другой стороны, все это странным образом раскрепощало мои нервы. Мало того, что прежнюю сверхчувствительность ко всякого рода шорохам вдруг словно ветром сдуло. Легкая паника, охватившая меня после броска камнем в окно, распространилась на общее положение и тем самым немного улеглась, чувство личной опасности отодвинулось на задний план. Некоторое время спустя действительно произошел довольно неприятный инцидент: какой-то шестиклассник одиннадцати лет в музыкальном зале ранил Герту в голову. И пусть в первый момент прозвучит цинично, но я, узнав об этом, прямо-таки вздохнул с облегчением.
Напряжение от этого не исчезло, но оно стало хотя бы осязаемым. Я так считал. Даже с Надей я разговаривал теперь в основном об инциденте с Гертой. Несмотря на благие намерения, после истории с разбитым окном мы все-таки поначалу продолжали тайно встречаться. Понятно, что не у меня на квартире, а где-нибудь в кафе. С облегчением, чуть ли не весело мы повторяли, что такое могло произойти в общем-то только с нашей печальной, трепетной Гертой.
Причем речь шла скорее о несчастном случае, неудачной шутке. Во время исполнения какого-то негритянского духовного гимна этот малец из шестого класса вдруг встал, ухмыльнулся и запустил в свою бедную учительницу музыки траспортиром. Сей метательный снаряд нанес ей, соответственно, зияющую рану над самым глазом и задел конъюнктиву..
Герта, вся в крови, с криком бросилась бежать по коридорам. Но даже то, что именно Кристель Шнайдер, обычно такая сдержанная, первой прибыла на место происшествия и в приступе ярости набросилась на мальчишку, нас отнюдь не удивило. Она вопила, колотила его, драла за уши и, наконец, повалила на пол. Она была готова протащить его за волосы по всему залу. И протащила бы, если бы коллегам не удалось удержать и с трудом успокоить ее.
