И тут все заговорили о насилии. Оно стало темой номер один, которая доминировала в учительской, на родительском совете. Было образован некий штаб по чрезвычайному положению, быстро принято решение организовать совещание. Другие школы города стихийно последовали нашему примеру. Все были ошеломлены, взбудоражены, тем более что открывались все новые сомнительные, до сих пор скрывавшиеся инциденты. Всеобщее возмущение достигло пика, когда стала известна история с двенадцатилетней девочкой из реальной школы в северном районе города. Классный пикник на пруду, о нем писали в прессе, помнишь? Девочку раздели донага и, привязав к дереву, принудили к извращенным сексуальным действиям. Газеты описали инцидент во всех подробностях. Но учителей, родителей, общественность еще больше потряс тот факт, что рассказать об этом она отважилась только через полтора года, уступив настойчивым расспросам озабоченных родителей.
И конечно, число таких признаний росло с каждым днем. Все вдруг вообразили, что учителя погрязают в трясине порока, о которой, к несчастью, до сих пор никто не подозревал, и каждый ребенок стоит у края пропасти, имя которой одичание. Все больше чудовищных историй передавалось из уст в уста, и они становились все более фантастическими. В конце концов они навели такой ужас, что волосы вставали дыбом и люди усомнились в их достоверности. Окончательную точку поставила ученица седьмого класса, на полном серьезе утверждавшая, что у них в классе каждый понедельник перед началом уроков все передают по кругу термос с напитком вуду из человеческой крови, с помощью коего они хотят заставить учителей ставить хорошие оценки. Тут все вздохнули с облегчением. Просто возликовали. Хотя некоторые скептики, прежде всего Фриц Мёкер, пытались искусственно оживить дискуссию о том, какая доля ответственности за подобного рода эксцессы лежит на средствах массовой информации. Но люди, которые совсем недавно жадно поглощали факты и подробности, теперь с порога брезгливо отвергали любой материал на эту тему. Короткая фаза коллективной истерии миновала. То есть плавно перетекла в фазу подготовки к Рождеству, к обязательным декабрьским праздникам, общим покупкам и придумыванию подарков.
Зато в силу некой внутренней логики мое положение снова обострилось.
Я и сейчас думаю, что здесь есть какая-то связь. Пока латентная напряженность вытеснялась на поверхность, пока приходилось с ней справляться, пусть даже удовлетворяя нездоровый интерес, я чувствовал себя на удивление хорошо. Но как только ситуация разрядилась, как только общий ужас опустился на свою якобы привычную, мутную глубину, мое прежнее беспокойство вернулось. Словно весь этот абсурдный водоворот отпустил меня только на время, а теперь с новой силой затягивал в омут. Все это, конечно, глупости, а точное совпадение по времени некоторых печальных событий — чистая случайность. Когда они произошли, когда пришлось смириться с тем, что они произошли, и к тому же еще разразился этот террор, я чувствовал себя препогано, да что говорить, нервы совсем сдали.
Сейчас, когда я гляжу на Надю, то есть на эту стерню остриженных волос, на то единственное, чего не спрятало от меня покрывало, когда думаю об этом нелепом, проведенном почти в молчании вечере, когда вызываю в памяти гротескную тишину нашего приюта, я невольно качаю головой. Но я не обольщаюсь. Это прощание и останется прощанием. Естественно.
Я уже говорил, что дела вроде бы шли отлично. И занятия театрального кружка проходили весьма приятно. Над нами бушевали волны всеобщего негодования, а мы сидели внизу в подвале, читали по ролям «Сон в летнюю ночь». Я даже ощущал, как давление с каждым разом ослабляется. Все больше отступников возвращалось на репетиции. Я уверен, что вскоре никто из посвященных и не вспоминал о преодоленных недоразумениях. Напротив, настроение было очень хорошим. А когда чудаковатость Марлона или суховатые шутки Карин сталкивались с непроизвольно комичной, заунывной интонацией Майка Бентца или заиканием Кевина Майера, мы подчас смеялись до упаду.
