Заморочный — жуткий, странный, иногда — почему-то — продолговатый.
Карга — ведьма, независимо от возраста.
Карговство — все, что делает ведьма.
Нахрюксаться — меня заверили, что это означает переутомиться.
Ой-ёи-ёи — традиционное причитание.
Особая овечья притирка — прошу прощения, но это, скорее всего, не что иное, как самогон. Никто не знает, как притирка действует на овец, но говорят, капелька этого напитка согреет пастуха в холодную зиму, а Фигля — в любое время года. Не пытайтесь изготовить ее самостоятельно.
Разбреловина — чепуха, глупость.
Раскулрыть! — восклицание, которое может означать все что угодно, от «надо же!» до «мое терпение лопнуло — спасайся, кто может!».
Расхиляй — см. угрязок.
Старукса — женщина преклонного возраста.
Сульбоиос — важное событие в жизни, которое может оказаться роковым.
Таинствия — секреты, тайны.
Тубзя — туалет.
Угрязок — бесполезный член общества.
Чувырла — очень нехороший человек/зверь/другое.
Чучундра — нехороший человек/зверь/другое.
<p>Глава 1</p><p>ОТЪЕЗД</p>Потрескивая, оно парило по-над холмами, словно невидимый туман. Двигаться без тела было утомительно, и оно летело очень медленно. Не думало ни о чем. Вот уже много месяцев его не посещало ни единой мысли, потому что мозг, служивший для него вместилищем мыслей, умер. Они всегда умирают. И вот теперь оно вновь беззащитно, вновь одержимо страхом.
Оно могло бы найти пристанище в одном из пухлых белых существ, что тревожно блеяли, пока оно катилось по лугам. Но эти существа были способны думать лишь о траве и о том, как делать других таких же пожирателей травы. Нет. Их мозг не подойдет. Нужно что-то получше — могучий разум, наделенный силой, разум, где можно будет почувствовать себя в безопасности…
Оно искало…
Новые башмаки никуда не годились. Они были блестящие и негнущиеся. Блестящие башмаки! Стыд и срам… То ли дело — чистые башмаки. Привести башмаки в порядок, смазать, чтобы не промокали, — в этом нет ничего плохого. Но башмаки нужны, чтобы ходить, а не чтобы блестеть.
Тиффани Болен покачала головой, стоя на половике в своей комнате. Надо будет постараться поскорее придать новым башмакам приличный обшарпанный вид.
Еще на ней была новая соломенная шляпка, украшенная лентой. Насчет шляпы у нее тоже имелись сомнения.
Она посмотрела на себя в зеркало, но зеркало было немногим больше ладони, все потрескавшееся и в пятнах. Приходилось водить им вокруг, разглядывая себя по кусочку, а потом пытаться мысленно составить из этих кусочков общую картину.
Но сегодня — особенный день. Что ж, ладно. Она старалась не делать так дома, однако сейчас очень важно выглядеть достойно, а поблизости все равно никого нет…
Тиффани положила зеркальце на шаткий столик у кровати, встала на середину потертого половичка, закрыла глаза и сказала:
— Меня видно.
И вдалеке, среди холмов, нечто без тела, без разума, способное лишь страдать от неутолимого голода и бесконечного ужаса, ощутило силу.
Будь у него нос, оно бы принюхалось.
Оно искало.
Оно нашло.
Какой странный разум — словно много-много разумов, вложенных один в другой! Но такой могучий! И так близко!
Оно чуть изменило направление и стало двигаться немного быстрее.
Овцы, почувствовав, что сквозь них проходит что-то невидимое, неслышимое и необоняемое, заблеяли в испуге…
…и вновь принялись жевать траву.
Тиффани открыла глаза. И увидела себя. В нескольких шагах от себя. Она смотрела на собственный затылок.
Осторожно, чтобы не разрушить чары, глядя только на ту себя, что снаружи, но не на ту, что смотрит, Тиффани двинулась по кругу.
Двигаться таким образом было нелегко, но вот наконец она стоит перед собой и разглядывает себя с головы до ног.
