Некоторые кофточки, сшитые из материала под бархат с начесом, немыслимых цветов и фасонов, сохранились до сих пор, причем находятся в отличном состоянии.
С обувью мне не повезло! У мамы был тридцать четвертый с половиной размер обуви. Конечно, с того возраста, что я себя помню, я уже примеряла мамины туфли и дефилировала в них по квартире. Все туфли были на высоченных каблуках: от двенадцати до пятнадцати сантиметров, разнообразных фасонов и цветовых решений, сшиты из разных материалов: кожи, шелка, парчи.
Но дефилировать в них по улице я начала с тринадцатилетнего возраста, когда у мамы во время наших продолжительных воскресных прогулок уставали ноги, и мы уже затемно возвращались домой. Поджав пальцы, я втискивала свои ноги в туфли, испытывая вместо боли эйфорию. И вот идем мы вместе с мамой, такие две фигурные девочки, а сзади нас раздаются мужские голоса:
– Какие красавицы, может познакомимся?
Мама обычно помалкивала, проверяя мою реакцию. Ну, а за мной никогда не заржавеет. Я – защитница!
У моей мамы были разные жизненные ситуации, но вопрос денег никогда не доминировал над ее пристрастиями. Были деньги – были шмотки, не было денег – тоже были шмотки, просто другого качества или из других магазинов.
Когда, по прошествии многих лет, я забирала свою больную мать и перевозила в другой город, то в центре опустевшей комнаты возвышалась, перекрывая почти все воздушное пространство, бесформенная куча новой маминой одежды. А ее подруги, которым ничего из маминых нарядов не подходило по размеру, выуживая из кучи очередную шмотку, уговаривали меня обязательно ее взять, ведь они помнили на ней эту кофточку, это платьице или эту юбочку, и все эти вещи, по их мнению, ей были к лицу и оставлять их бесчеловечно!
И когда, приговоренная страшным диагнозом к быстрой смерти, моя мама все-таки прожила два с половиной года, правда, не вставая с постели, а я приносила ей новые сережки, кофточки и цветы, то она, так радуясь этому, пусть на мгновенье, но забывала о боли и смерти, повторяя: «Жизнь так прекрасна!».
Так любовь к шмоткам – болезнь, или лекарство, продлевающее жизнь?
Мой брат обвиняет меня в любви к шмоткам и, спонсируя, тут же ввернет: «Только не трать на шмотки». Сейчас я принимаю помощь старшего брата: об этом перед смертью меня просила мама: «Прошу тебя, не отвергай помощь брата, просто меньше истратит на других баб», – и я ей обещала.
Кроме того, я уверена, что она просила брата заботиться обо мне, а человек он ответственный: всегда выполняет обещанное.
Когда я приезжала в гости к своей тетке, прихватив с собой несколько отрезов ткани, заранее приобретенных мамой для меня по большому блату, тетка рьяно принималась за дело, даже спать не ложилась, шила на меня платья. Я же, примеряя, то одевалась, то раздевалась, а тетка при этом не уставала повторять:
– А голой тебе лучше!
И очень часто платья и костюмчики, сшитые теткой, так и остались невостребованными, как и другие вещи, связанные крючком из шерсти и льна подругой из Прибалтики, но одно ее платье из тонкой голубой шерсти, связанное паутинкой, я носила много лет. Его я одевала, путешествуя по Югославии, где молодежь была одета исключительно в джинсовые ткани: такая серо-синяя рабочая фабрика. А когда я появлялась на улице в этом платье, все взгляды были обращены ко мне: мужчины забыли как выглядит женщина в платье и были приятно удивлены.
Сегодня наконец-то женщины стали носить платья, и это радует, думаю, не только меня.
Я люблю красивые вещи, глупо это отрицать, люблю видеть красивых, хорошо одетых людей на улице. У меня повышается от этого настроение и себе я кажусь красивей. От вида бедных, плохо одетых, хмурых людей, мир мне кажется серым и беспросветным. Поэтому я иногда хожу в большие, яркие, красивые магазины, где появляется ощущение близкого праздника. И даже бывает не столь важно, могу ли я там что-либо приобрести, так как мне очень редко что-то нравится. Походив по отделам торгового центра час, другой, прихожу к выводу, что все – мишура, которая только блестит, и я, разочарованная, удаляюсь.
Если магазины очень дорогие, я, как правило, в них не захожу, так как считаю, что никакие шмотки нельзя продавать на вес золота, если только они не раритет, который воспринимаю как роскошь – для богатых коллекционеров.
Покупаю я вещи только в крайнем случае: если они идеально сидят, соответствуют моему вкусу и цвету, и, конечно же, моей ценовой категории. Но и тогда покупки бывают удачными и неудачными. Удачные, это когда придя домой я их тут же вынимаю, примеряю, а просыпаясь утром, прикасаюсь к ним и у меня теплеет на душе.
Будучи в плохом настроении, я вспоминаю об удачной покупке и лишний раз убеждаюсь, что жизнь не лишена приятных моментов.
Но чаще, к сожалению, оставляю покупку в пакете, считая, что могла бы обойтись и без нее, затем убираю в шкаф и забываю. Мама, наблюдая такую картину, говорила, что у меня несчастный характер. И чем дольше я живу, тем реже случается первое, и чаще – второе.
