В детстве, юности и молодости, понимая, что мы не вечны, а эти мысли меня стали посещать очень рано, я более сожалела о тех красивых вещах, которых никогда не увижу и которые кому-то достанутся, чем о неизбежном уходе в мир иной.
Сейчас, мысленно осматривая свои закрома, я не нахожу таких вещей, о которых стоило бы сожалеть. Впрочем, есть – это мамины серьги, в которых она умерла, и я бы похоронила ее в них, но, увы, это было невозможно.
А мне бы хотелось, чтоб любимые мамой украшения растворились вместе со мной и моей любовью к ней, в небытие. Но люди исчезают, а вещи остаются.
Он не признается в любви к шмоткам. Но этого и не требуется. Стоит просто взглянуть, как он одет. Нет, конечно же, он не шопоголик: у него на это пагубное занятие никогда не будет ни времени, ни желания. Но среди мужчин не так мало, как кажется, любителей красиво, элегантно одеваться, и они были всегда.
Любовь моего брата к шмоткам я осознала совсем недавно, и меня, честно сказать, это поразило. Проанализировав его поведение с самой юности, я лишний раз в этом убедилась.
– Ты посмотри, что мне Нина купила, – восторженно говорит брат-молодожен, открывая мне дверь, и лицо его сияет.
А я – то раньше думала, что ему просто приятно внимание молодой жены.
И много лет спустя, мучимая сомнениями в его любви к матери, но не допуская обратного, я все-таки вымолвила:
– Ты никогда не любил маму!
– А что ты хочешь от меня: я уехал из дома в шестнадцать лет. Мама тебя любила больше, чем меня. Она меня плохо одевала! – услышала я из его уст.
– Я тоже уехала в шестнадцать лет и очень часто, как и ты, приезжала домой. В детстве ты быстро рос, и мама не всегда успевала обновлять твой гардероб. Кроме того, мама не считала, что это важно для мальчика. Да, она покупала мне красивые вещи, и я их помню до сих пор только потому, что их покупала она. Мама всегда говорила, что у нее один сын и одна дочь, и она не может любить кого-то из нас больше. Мама, как учитель, больше была расположена к мальчикам, считая их умней, и я не ревную. Кроме того, я помню, что на школьный выпускной вечер она купила тебе два разных костюма на выбор, и один из них ты отдал, с маминого согласия, своему другу, родители которого были то ли излишне бережливы, то ли в тот момент стеснены в средствах.
Мне бы в голову не пришло, как все запущено. Сколько обид мы храним с детства, которые формируют в дальнейшем наши пристрастия и фобии. Но самое ужасное, что очень часто эти обиды бывают надуманными, а изменить уже ничего нельзя.
На защите докторской диссертации мой брат, будучи одет как обычно, резко выделялся среди ученой братии. Раньше бы сказали, что он был одет, как иностранец. Но сегодня мы видим, что иностранцы намного проще одеваются, чем некоторые русские, особенно за границей. Понятно, что профессура в институтах получает копейки и шиковать ей не на что, но чтоб большая часть присутствующих при защите, а затем на банкете, ученых была в линялых футболках с короткими рукавами и эмблемой Мики Мауса или «Ну погоди!», мне трудно было бы представить, но это так.
Ира очень любит шмотки. Ее приезд из бывшей нашей республики – для меня стресс на все время ее пребывания. Она стремится забежать в каждый магазин, встречающийся на нашем пути, ведь все, что бы она ни увидела в его витрине, зажигает в ее сознании красную лампочку и уста произносят: «ХОЧУ!».
Так как я очень благодарна ей за внимание и поддержку, когда-то оказанные моей одинокой матери, то не умею ей отказывать. При наших прогулках я чувствую себя точно так же, как мужчины, имеющие плотоядных жен или любовниц и пребывающие в полуобморочном состоянии от их аппетитов. Но ведь возможность покупать и дарить не бесконечна, но понять это шопоголик не в состоянии. Когда мама была жива, Ирина привозила мамины пенсии, для этого я оплачивала ей дорогу и ее пребывание у нас в гостях, как и походы в театры и кафе, которые она тоже любила. Но привозя мамины пенсии, Ирина тут же просила меня одолжить ей деньги на шмотки. От возврата долга я отказывалась, а она и не настаивала.
Через полгода после смерти мамы Ира привезла похоронные деньги, выделенные городскими структурами бывшей нашей республики. Это была помощь для установки памятника.
После работы я ждала Иру у театра. Уже прозвенел второй звонок, но моей подруги не было. Вдруг она влетела в фойе встревоженная, разрумянившаяся, схватила меня за руку и поволокла из театра со словами:
– Ты не представляешь, какое пальто я нашла в магазине, здесь, рядом, мне нужны деньги.
– Но у меня нет сейчас денег, у меня совершенно нет таких денег! – нервно повторяла я, сопротивляясь ее натиску, – Мы опаздываем в театр.
– Нет, пойдем, ты посмотришь на пальто.
Я обреченно поплелась за ней. Пальто было весеннее, легкое, в цветочек, сшито по моде тех лет.
– Но ведь у тебя есть деньги, что я привезла! Их хватит! – настаивала Ирина.
– Эти деньги на памятник, они неприкасаемые, – здесь я стояла на своем твердо.
