Близко, но не в яблочко. Пародировать зрелого Дали невозможно, его картины слишком чудны и бессмысленны, чтобы найти в них предмет для пародии. Такой накал недосягаем для сатиры. Малый размер работ только усиливал их эффект – по контрасту с картинами абстрактных экспрессионистов, мощь которых напрямую зависела от метража холста. В случае с Дали будто смотришь с обратной стороны телескопа на удивительно ясный, но отравленный и скукожившийся мир; его глубокие перспективы и резкие галлюцинаторные тени могут обмануть глаз, но не тело: невозможно представить себе, что ты идешь по этому пейзажу или хотя бы прикасаешься к нему, ибо он всего лишь иллюзия. Небольшие работы – например, «Постоянство памяти» – сохраняют свою магию, потому что их невозможно верифицировать. Приходится верить этой атласной полосе пляжа, тающим часам и биоморфной кляксе (это, кстати, профиль художника носом к земле).
Дали был блестящим провокатором: когда смотришь на его картины, нельзя забывать, что создавались они в эпоху гораздо менее сексуально раскрепощенную. Сегодня художественный мир вполне терпимо относится к изображениям секса, крови, экскрементов или гниения, но еще пятьдесят лет назад они могли шокировать, особенно в случае таких работ, как «Мрачная игра», где недвусмысленно обыгрывается тема мастурбации – фигура на пьедестале с непомерной большой правой рукой стыдливо прячет лицо – и копрофилии. Измазанные экскрементами шорты человека, бормочущего что-то на переднем плане, оскорбили даже Бретона, и сюрреалисты провели серьезную дискуссию о допустимости фекалий в изображении сновидений. Дали справедливо возразил, что отцензурированный сон – это не сон, а сознательный конструкт и если его коллеги интересуются чудесными механизмами бессознательного, то придется иметь дело с прыщами, навозом и т. п. Как железа, которую разбередили постоянным почесыванием, ум Дали произвел немало подобных исповедальных образов к концу 30-х годов. Пикассо сделал сквозной темой своего творчества эротическое исступление, Дали же тяготел к образам импотенции и вины. Ему нравилось все нетвердое и дряблое: мягкий сыр камамбер, каменные орнаменты Гауди, похожие на дыню куски плоти на костылях, тающие часы, яичница, распадающиеся головы. Дали унаследовал от испанского религиозного искусства – не того, что выставлено в Прадо, а скорее аляповатых картин в деревенской церквушке – немыслимо болезненное отношение к плоти. У него плоть разрушается от резкого света или же распухает, как подвешенная куропатка; нет такой вещи, как уверенное в себе тело, но нет и трансцендентного телу духа. Отсюда эта спертая, пессимистическая атмосфера на картинах Дали, которая сближает их – как и вообще многие сюрреалистические произведения – с порнографией.
Сальвадор Дали. Мрачная игра. 1929. Холст, коллаж, масло. 44,4×30,3 см. Частная коллекция, Париж
Один из памятников Дали – в его костюме для Французской академии[93] в театральной ложе рядом с представителями популярной культуры и моды
Объект – это трехмерный коллаж. Как поясняет американский фотограф и автор объектов Ман Рэй,
