Ах, вальс – это респектабельное олицетворение романтики и стиля старой Вены! Именно так мы думаем о нем в наши дни. Но кружащийся танец на три счета, предполагающий тесный контакт, прорвался сквозь придушенный язык тела Европы начала девятнадцатого века как непристойный жест. Появление вальса в Англии примерно в 1812 году вдохновило прессу на то, чтобы уподобить его совокуплению. Генерал и молодой пижон сразились на дуэли по поводу его приемлемости; раздались выстрелы, но тела, души и ноги были спасены. Наконец-то общество смогло насладиться приемлемым хореографическим лапаньем. В нехарактерном для него жесте ханжества лорд Байрон под псевдонимом опубликовал поэму против вальса:
Секс в музыке
Что за шумиха вокруг «Болеро» Равеля? Еще до того как Дадли Мур и Бо Дерек использовали его для любовных утех в фильме «Десятка» 1979 года, это произведение каким-то образом заслужило репутацию абсолютного афродизиака классической музыки. Но после успеха фильма эротическая сила «Болеро» стала легендой, и каждый уважающий себя Лотарио держал дома запись вместе с благовониями и зеркалом над кроватью.
Произведение написано в 1928 году как балетная партитура для подруги Равеля Иды Рубинштейн и ее балетной труппы, его оригинальный сценарий действительно содержит сильный сексуальный подтекст: молодая женщина танцует одна в темном испанском кафе перед мужской аудиторией.
С тех пор пьеса пробилась на концертную площадку, создавая свой собственный чувственный аромат без помощи картинок. Она почти сразу же запала людям в душу; еще при жизни Равеля она была использована в фильме «Болеро» 1934 года компании Paramount, в котором снялись Кэрол Ломбард и Джордж Рафт.
Нам часто говорят, что художники творят на основе непосредственного опыта. В данном случае трудно связать извилистые и, очевидно, оргазмические извивы «Болеро» с личностью его композитора. Короче, Равель не был рейвером. Мы просто не знаем, портил ли этот миниатюрный скрытный денди идеальные складки своих брюк, спуская их для кого-то.
Его собственное описание работы вряд ли можно назвать эротическим: «семнадцать минут оркестровки без музыки, – писал он, – эксперимент в особом и ограниченном направлении». Если это звучит как описание партитуры в бандаже, то следует признать, что в ней присутствует дух связанности: одна мелодия, один ритм и никакого развития. Основные компоненты связаны, заткнуты кляпом и подвергаются китайской пытке водой под непрекращающееся постукивание барабана. Каждый раз, когда звучит эта неизменная мелодия, к ней подключается еще несколько инструментов, образуя одно длинное крещендо. Суть та же, только инструментов становится больше. Наконец гармония взрывается в другой тональности, но веревки остаются на месте – никто не остановит этот чертов барабан. Еще пара ударов – и покончено. Где, спрашивается, тут прелюдия? И это всё – семнадцать минут? И самое главное, почему Равель не предлагает нам сигарету?
Это не умаляет неоспоримого влияния «Болеро». Как и любой талантливый любовник, оно практически требует бурных аплодисментов после каждого исполнения. Но, как и большинство смыслов, которые мы «воспринимаем» в музыке, ее сексуальная привлекательность – это наша собственная коллективная проекция из нечасто встречающихся частей нашей эротической натуры. В свое время музыку Равеля критиковали за «рептильность» и «хладнокровие». Похоже, некоторым из нас нравится идея секса на одну ночь с незнакомцем в змеиной коже.
Много лет назад я занимался записью «Болеро» для Сиднейского симфонического оркестра. Дирижер, Стюарт Челлендер, с некоторым весельем отметил, что дата нашей записи – День Святого Валентина. Утром мы все усердно перезаписывали «дубли» произведения, прежде чем сделать последний прогон – номер 69.
