Перед моими глазами мелькали какие-то тени, чудился запах мускуса и рокочущие ритмичные звуки.
– Что ваше зелье делает?
– Дарит часов двадцать бодрости, – ответила Маргот. – Студенты – не Заотара, а прочих учебных заведений столицы – буквально берут в осаду аптеку нашей матушки во время экзаменов, чтоб разжиться этим зельем.
– Должна предупредить, существует побочный эффект, – слова Марит остановили меня, когда я уже поднесла пузырек к губам. – На тебя нападет безудержная смешливость.
– Поэтому оно так забавно и называется? Ха-ха? – я вылила содержимое пузырька в рот, не ощутив никакого вкуса. – Хи-хи…
Неожиданно накатила волна веселья – пожалуй что безудержного, мне все показалось забавным: тревога друзей, мои дурацкие приступы, заклинание Армана, то, как прихрамывал мэтр Гляссе, направляясь мимо нас к порталу. Уморительно!
– Святые покровители, – Купидончик заступил дорогу, прикрывая меня от взгляда учителя. – Гаррель, ну кто так делает? Нельзя пить все, что тебе предлагают.
– Потому что, – протянула я, давясь от смеха, – каждый встречный-поперечный желает нам зла, хочет либо проклясть, либо отравить. Мадемуазели Фабинет, примите мою благодарность. Ваше «ха-ха» действительно… Хи-хи…
– И как мы с ней такой пойдем в кофейню? – спросила Бордело. – Гаррель сумасшедшая немногим лучше Гаррель, спящей на ходу.
– Через несколько минут, когда зелье усвоится, Кати попустит, – пообещала Маргот.
Мы стали ждать. Я развлекалась тем, что устроила форменный допрос друзьям.
– Ну, коллеги, немедленно признавайтесь тетушке Кати, от каких именно запрещенных предметов вам удалось избавиться?
Эмери возмутился подозрениями, девушки скрываться не стали. Натали не хотела, чтоб кто-то прочел записи в ее дневнике, а Фабинет притащили в академию изрядный запас различных зелий.
– И что же там, в дневнике? – заинтересовался Купидон.
На что ему ответили, что не расскажут об этом даже под пытками.
Тем временем я ощутила невероятную бодрость. Нет, веселье тоже никуда не делось, но теперь я могла его сдерживать. Мысли обрели четкость. С друзьями все понятно. Близняшки происходили из семьи лекарей, к тому же матушка их владела аптечной лавкой – разумеется, с зельями они на «ты». Натали Бордело ведет дневник о своих любовных похождениях, большей частью воображаемых. А виконт де Шанвер… Тут мне пришлось сдерживать рвущийся наружу смех. Эмери припрятал в дортуарах артефакт. Я даже догадалась, какой, это было проще простого. Сейчас галстук мальчика не был ничем заколот. Брошь Сент-Эмуров – именно с ее помощью Купидончик общался со страдающей маменькой. Вуаля!
От похода в кофейню «Лакомства» я отказалась.
– Лучше проведу освободившееся время в библиотеке. Кстати, драгоценные, Марит, Маргот, если хотите, в благодарность я напишу для каждой из вас эссе на тему «Звери, прирученные, но не одомашненные».
О, они хотели, еще как. Предмет мэтра Гляссе давался близняшкам Фабинет с трудом.
– Обещайте, – попросила я, – переписать мою работу слово в слово.
Они поклялись. Что ж, во время переписывания в их юных головках хоть что-то, да останется.
Библиотека встретила меня привычной уже тишиной. Автоматон-смотритель, не издав ни звука, ответил на мой приветственный поклон. Я знала, что студенты потешаются над вежливостью Шоколадницы. Сами они магических помощников, будь то автоматоны или дама-призрак Информасьен, ни во что не ставили. Недостаток воспитания.
– Слишком просто, девочка, – говорил мне месье Ловкач, – унизить того, кто и так находится ниже тебя. Так поступают только мерзавцы. Человек благородный приветлив со всеми.
Ах, мой драгоценный учитель…
– Семь добродетелей отличают человека благородного: смелость, верность слову, безупречные манеры, скромность, образованность и умение нравиться.
Честно говоря, добродетели, которые прививал мне месье Ловкач, касались сословия, к которому я, увы, не принадлежала.
– Нет, Кати, не обязательно быть дворянином для того, чтобы следовать этим правилам.
Я старалась – и дома, и в Заотаре. Здесь это получалось хуже. Чего только стоила моя жалкая попытка подслушать разговор братьев де Шанверов! От воспоминаний краска бросилась мне в лицо. Позор! Мало того, что совершила недостойный поступок, так еще была раскрыта. За последнее меня не похвалила бы старушка Симона – по молодости она подвизалась в амплуа субретки, посему излишним благородством не страдала. «Не пойман – не вор, – шамкала она, стряхивая с груди крошки пропитанного ромом бисквита, который Бабетта, наша кухарка, спрятала до ужина в запертом буфете. – Какой такой бисквит?»
