– Парамонова Юлия Андреевна, в девичестве Сазонова, индивидуальный предприниматель. Владела салоном «Крис» в Гольяновске, его банк забрал за долги. Проживает: улица Мартовская, двенадцать, восемь. Муж Игорь Борисович Парамонов, актер. Упс! Это брат Аглаи! Воспитывалась бабушкой. Круглая сирота. Тань! Надо ехать в Гольяновск. Сестры Неписайкины тоже там живут. Юлия Парамонова из этого города, она супруга брата-близнеца Аглаи. Надо там покопать.
Вера вдруг ойкнула.
– Что не так? – спросила я.
– С работой полный порядок, – заверила Трофимова. – Тань! Что с тобой?
– Со мной? – удивилась я вопросу. – Все нормально.
– Ничего не болит? – продолжила Трофимова.
– Почему ты спрашиваешь?
– Надо давление ей померить, – вдруг сказал Димон.
Вера повернулась к Коробкову:
– Ты тоже заметил?
– Даже слепой увидит, – ответил Коробков.
– У меня лицо красное? – догадалась я.
– Не, – хором ответили мои сотрудники.
Вера открыла сумку и вынула пудреницу.
– Только не пугайся.
– Страх при взгляде на собственную мордочку охватывает меня исключительно по утрам, – призналась я, – потом я успокаиваюсь и не нервничаю.
Вера подняла крышечку.
– Кто это? – ахнула я, посмотрев в зеркальце.
– Говорила же, не пугайся, – вздохнула Трофимова, – ты любуешься на себя, прекрасную.
Я потрогала щеки.
– Чешется? – осведомился Коробков.
– Нет, – прошептала я. – А почему у меня все лицо зеленое?
– Ты чем-то заболела, – предположил Димон. – Я чуть со стула не свалился, когда ты в кабинет вошла.
– И не сказал, как я выгляжу, – налетела я на Коробкова. – Сидел, молчал! Вот почему ты на меня пялился!
– Откуда ж я знал, – начал отбиваться Димон, – вдруг макияж такой в моду вошел? Один раз Лапуля домой заявилась, я ее сначала не узнал, потом спросил: «Что у тебя с бровями? Почему они как рельсоклюшки? Около носа загнуты, потом прямые и толщиной со шпалу?
– Рельсы и шпалы не одно и то же, – поправила Коробкова Трофимова.
Димон скривился:
– Ой, что я от жены услышал! Я долдон, который в современной моде ничего не петрит! Теперь миниблеюдинг все делают.
– Микроблейдинг, – рассмеялась Вера. – Димон, ты тундра!
– Лапуля сначала злилась, – продолжал жаловаться наш хакер, – потом плакать принялась, ходила по квартире, рыдала: «Я теперь стала уродиной! Да? Скажи честно!» Ну, я ее утешал: «Тебе шпалоброви очень идут! Прямо мегахорошо». А она за свое: «Скажи откровенно! Не ври». Ну я на сотую ее просьбу и ответил: «Жуть вообще-то! Кошмар в пустыне. По лбу словно жирные волосатые гусеницы ползут!»
Коробков замолчал, я тоже не говорила ни слова, разглядывала себя в зеркале.
– И что Лапа ответила? – шепотом спросила Вера.
– Я понятия не имел, что столько нецензурных слов супруга знает, – уныло пожаловался Коробков, – неделю со мной не разговаривала, ничего не готовила, я пельменями из пачки питался. Еле-еле прощение вымолил. Сегодня, когда я Таню увидел, хотел про ее зеленую рожу спросить, да язык прикусил. Вдруг это какая-то фенька вроде рельсобровей? Бабы они везде бабы, даже если начальницы особой бригады.
Я развернулась, побежала в туалет и умылась. Но зелень не исчезла. Мне стало нехорошо. Чем я заболела? Температуры нет, кашель, насморк отсутствуют, голос не хриплый, аппетит на месте, даже слишком на месте, и до недавнего времени у меня было нормальное настроение.
Дверь туалета приоткрылась, послышался голос Ильи, нашего патологоанатома.
– Тань, что у вас стряслось? Вера в морг в истерике позвонила, кричала: «Жаба, жаба! У Тани жаба!» У тебя с сердцем плохо?
– И при чем тут жаба? – вздохнула я, закручивая кран.
– Грудная жаба, так в девятнадцатом веке называли стенокардию, – объяснил Аверьянов, – Вера помнит…
– Непременно расскажу Трофимовой, что, по твоему мнению, она жила еще во времена Пушкина, – хихикнула я. – Вопрос: сколько ты проживешь, когда она к тебе в морг прибежит, чтобы объяснить, что ей не двести лет?
Илья возразил:
– Я совсем не это имел в виду.
Я повернулась к нему лицом. Патологоанатом икнул:
– Елы-палы!
Ко мне вернулось хорошее настроение. Подумаешь, позеленела! Иван любит меня независимо от цвета моей кожи, да и не заметит он, что я слегка видоизменилась. И Рине все равно, как я выгляжу, и Мози с Роки, и Альберту Кузьмичу тоже.
– Что за фигня с тобой? – завопил Илья.
Я кокетливо стрельнула глазами:
– Кто у нас чудо-доктор? Хотелось бы услышать ответ на данный вопрос от тебя! Когда морда лица становится, как у зрелой лягушонки?
– Ты человек, – пробормотал Илья, – особь женского пола. У живых зеленоватый оттенок кожи возникает при поражении пищеварительной или респираторной системы, при опухоли. Еще возможен цирроз печени, желчекаменная болезнь. Трупная зелень…
– Пока, как ты верно заметил, я жива, – остановила я Илью. – Что надо съесть, чтобы стать нормальной?
Аверьянов загудел.
– Идиотский вопрос. Нет таблеток от всех болезней. И как я тебе диагноз на основании только визуального осмотра поставлю? Необходимы анализы крови, аутопсия…
– Вскрытие мне определенно не нравится. Есть предложение получше, – сказала я, – ты меня сейчас поцелуешь в щеку, и я превращусь в принцессу.
Илья попятился в коридор.
