Пластиковых игрушечных телефонов я покупала ей штуки три, но ее такими вещами не обманешь. Способности распознавать подделку у нее просто восхитительные. В итоге я все равно даю ей иногда подержать свой настоящий – хоть и боюсь, как бы он не искупался в кружке с молоком.
– Ладно, – сдаюсь я. – Только на минутку.
– Алло! – тут же расплывается в улыбке Минни. – Алло, О-о-ола!
Ора? Ора – дочка длинноногой стервы?
– Не звони Оре, солнышко, – мягко отговариваю я. – Позвони еще кому-нибудь. Пейдж позвони, она хорошая девочка.
– Я звоню Оле, – упрямится Минни. – Люблю Олу.
– Не любишь ты Ору! – не удержавшись, рявкаю я.
– Что еще за Ора? – любопытствует Сьюз.
– Дочка Алисии. Как будто других детей в садике нет! Обязательно надо дружить с этой!
– Ну брось, Бекс! – урезонивает Сьюз. – Это же глупо. Зачем устраивать тут «Ромео и Джульетту»?
Минни смотрит на меня, на Сьюз, снова на меня. Потом, сморщившись, вопит во все горло: «Люблю О-о-олу!»
Люк все это время что-то увлеченно печатает в «Блэкберри». У него почти мистическая способность отключаться от окружающей действительности, заполненной воплями Минни. Но тут и он поднял голову.
– Кто такая Ора?
Поверить не могу. Мы теперь до конца завтрака будем обсуждать дочку длинноногой стервы?
– Никто. Минни, иди сюда, помоги мне намазать тост.
– Тост! – Глаза Минни загораются от восторга, и я умиленно чмокаю ее в макушку.
Намазывать тосты она любит больше всего на свете – главное, вовремя ее остановить, чтобы вслед за сливочным маслом не пошло сразу и арахисовое, и апельсиновый джем, и шоколадная паста. (Люк в таких случаях всегда говорит: «Мамина копия». Не понимаю, о чем он.)
Я отпиваю кофе и слежу, чтобы Минни заодно с тостом не перемазала маслом собственную пятерню, но куда больше меня сейчас беспокоит Люк. Он сверлит взглядом экран «Блэкберри», на шее пульсирует жилка. Что-то его гложет. Что?
– Люк? – осторожно окликаю я. – Какие-то неприятности?
– Нет. Ничего. Все в порядке.
Ясно. Значит, что-то случилось.
– Люк?
Он встречается со мной взглядом и шумно выдыхает.
– Письмо от юриста матери. Ей предстоит какая-то операция. Юрист счел необходимым поставить меня в известность.
– Понятно, – сдержанно киваю я.
Люк, нахмурившись, снова утыкается в экран. На посторонний взгляд – просто сердится человек. Но я-то вижу эту мрачную тень, накрывающую Люка при мыслях о матери, и у меня щемит сердце. Люк никак не научится воспринимать Элинор адекватно. То он ее боготворил без меры, теперь вот ненавидит на ровном месте. Элинор бросила его и укатила в Штаты, когда он был совсем маленьким, и Люк никак не может ей этого простить. Особенно теперь, когда появилась Минни и он сам стал родителем.
– Чего она хочет? – вырывается у него вдруг. – Чего она от меня ждет?
– Может, ничего, – отваживаюсь я.
Люк молча отпивает кофе. С убийственной гримасой.
– Что там за операция? Серьезная?
– Давай не будем об этом, – комкает разговор Люк, поднимаясь из-за стола. – Значит, я сообщу Арану, что гостей будет четверо. Форма одежды – вечерняя. – Он целует меня на прощание. – Увидимся.
– Люк… – Когда он поворачивается, я не знаю, что сказать. Разве что: «Пожалуйста, помирись с матерью», – но такое нельзя ляпнуть с бухты-барахты. – Удачного дня, – бормочу я, и он кивает.
– Вечерняя? – Таркин в ужасе поворачивается к Сьюз. – Милая, что же мне надевать? Я ведь не взял килт.
Килт? Боже. Я едва не валюсь на пол от смеха, представив Таркина в килте со спорраном и шерстяными гольфами на лос-анджелесском приеме.
– Никаких килтов! – делает страшные глаза Сьюз. – Пойдешь… в смокинге «Армани», – решает она после секундного раздумья. – И черной рубашке с черным галстуком. Все голливудские знаменитости так ходят.
– Черную рубашку? – Теперь очередь Таркина делать страшные глаза. – Как у мафиози? Сьюз, милая…
– Хорошо, белую, – уступает Сьюз. – Только с нормальным воротником, не под бабочку. Ты должен выглядеть сногсшибательно. А по знаменитостям я тебя еще погоняю.
Бедняга Тарки из кухни выходит с видом приговоренного к тюремному сроку, а не приглашенного на вечер мечты.
– Безнадежно, – вздыхает Сьюз. – Он может перечислить под сотню овечьих пород, но не помнит ни одного из мужей Мадонны.
– Первый раз вижу человека настолько не от мира сего. – Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться. – Боюсь, Тарки и Лос-Анджелес несовместимы.
– Ничего, по куропаточьим пустошам я уже в отпуск наездилась. Теперь моя очередь развлекаться. И мне здесь хорошо. – Сьюз подливает себе апельсинового сока и переходит на полушепот. – Что же там такое с Элинор?
– Не знаю, – шепчу я еще тише. – А если она и вправду больна?
Мы переглядываемся встревоженно. Наши мысли явно текут в одном направлении, но потом резко расходятся.
– Он должен узнать правду насчет вечеринки, – наконец говорит Сьюз. – Об участии Элинор. Потому что вдруг… что-нибудь случится.
– Как же ему сказать? Он сразу психанет. Даже слушать не станет.
– Может, письменно?
