– Никогда в жизни я никого не убил и ни на кого не поднял руки и потому могу называть себя евреем.
– Где-то написано, что тот, кто нарушает одну из десяти заповедей, нарушает и остальные, – возразила Женя.
– Женя, десять заповедей были написаны человеком, а не Богом. Пока ты никому не причиняешь зла, можешь жить, как тебе хочется. Я любил Файтельзона. Если бы мне сказали, что можно отдать жизнь за то, чтобы он мог воскреснуть, я бы не колебался. Если Бог есть, пусть Он будет свидетелем правдивости моих слов. И Цуцика я люблю. Время собственности скоро пройдет. Придет человек с новыми инстинктами – он будет всем делиться с другими. Это слова Мориса.
– Тогда почему ты был таким ярым антикоммунистом в России? – спросила Женя.
– Они не хотят делиться. Они хотят только хапать.
Наступило молчание. Стало слышно, как поет сверчок. Те же звуки, что и у нас на кухне, когда я был маленьким. Сгустились сумерки.
Геймл сказал:
– Я религиозен. Только на свой собственный лад. Я верю в бессмертие души. Если скала может существовать биллионы лет, то почему же душа человеческая (называйте ее как угодно) должна исчезнуть? Я с теми, кто умер. Живу с ними. Когда я закрываю глаза, они здесь, со мной. Если солнечный луч может блуждать и светить миллионы лет, почему этого не может дух? Новая наука найдет этому объяснение, и оно будет неожиданным.
– Когда отправляется последний автобус на Тель-Авив? – спросил я.
– Цуцик, оставайтесь ночевать.
– Спасибо, Геймл, но ко мне должны прийти завтра с утра.
Женя собрала посуду и ушла в кухню. Слышно было, как она запирает двери. Геймл не зажигал огня. Только бледный вечерний свет из окна освещал комнату.
Геймл снова заговорил, обращаясь то ли к себе, то ли ко мне, а может быть, ни к кому в частности:
– Куда ушли все эти годы? Кто станет помнить их после того, как мы тоже уйдем? Писатели все перевернут вверх ногами. Должно быть место, где все остается, до мельчайших подробностей. Предположим, муха попадает в паутину и паук высасывает из нее жизнь. Это событие – часть Вселенной и не может быть забыто. Если бы оно забылось, во Вселенной появился бы изъян. Вы понимаете меня или нет?
– Да, Геймл.
– Цуцик, это ваши слова!
– Не помню, чтобы я это говорил.
– Вы не помните, а я помню. Я помню все, что сказал Морис, вы, Селия. Временами вы говорили забавные глупости, и их я помню тоже. Если Бог есть мудрость, то как может существовать глупость? А если Бог есть жизнь, то как может существовать смерть? Я лежу ночью, маленький человечек, полураздавленное насекомое, и говорю с мертвыми, с живыми, с Богом, если Он есть, и с сатаной, который уж точно существует. Я спрашиваю у них: «Зачем нужно, чтобы все это было?» – и жду ответа. Как вы думаете, Цуцик, есть где-нибудь ответ или нет?
– Нет. Ответа нет.
– Почему же?
– Не может быть оправдания для страданий – только не для страдальцев.
– Тогда чего же я жду?
Женя отворила дверь:
– И что вы сидите в темноте, хотела бы я знать?
Геймл улыбнулся:
– Мы ждем ответа.
