– Только не мне. Я бы запомнил. Что за прелестная девочка была. В своем роде святая. Что это было? Сердечный приступ?
– Не знаю. Думаю, она просто не захотела больше жить. И умерла.
– А что с ее сестрой? Как ее звали? Тайбл, кажется? – спросил Геймл. – И что случилось с матерью?
– Бася погибла. Это точно. А про Тайбеле ничего не знаю. Она могла перебраться в Россию. У нее был друг – бухгалтер. Может, она здесь. Но это маловероятно. Если б так, я что-нибудь услышал.
– Боюсь спросить, но что сталось с вашей матерью и братом?
– После тысяча девятьсот сорок первого года их спасли русские. Лишь для того, чтобы в теплушках отправить в Казахстан. Они тащились две недели. Мне случайно встретился человек, который был в этом поезде. Он все рассказал мне, до малейших подробностей. Оба они умерли. Как мать протянула еще несколько месяцев после такого путешествия, понять не могу. Их привели в лес. Была настоящая русская зима. И приказали строить самим себе бараки. Брат умер сразу по приезде на место.
– А что с вашей подругой-коммунисткой? Как ее звали?
– С Дорой? Не знаю. Где-нибудь убили. Друзья или враги.
– Цуцик, я сейчас вернусь. Пожалуйста, не уходите.
– Что вы такое говорите?
– Всякое бывает.
Геймл ушел. Я снова стал смотреть на море. Две женщины плескались у берега, смеялись. И вдруг, не удержавшись на ногах от смеха, упали. Мальчик играл в мяч с отцом. Еврей-сефард в белом одеянии, босой, с пейсами до плеч и всклокоченной черной бородой, просил милостыню. Никто не подавал ему. Кто просит подаяние на пляже? Пожалуй, он не в своем уме. Тут меня позвали к телефону.
Когда я вернулся, Геймл сидел за столиком и с ребяческим нетерпением смотрел на дверь. Я вошел, он сделал движение, будто собираясь встать, но остался на стуле.
– Куда это вы ходили?
– Меня позвали к телефону.
– Раз уж сюда приехали, вам не дадут покоя. Ну пусть, про вас была заметка в газете. Но откуда им стало известно про меня? Звонят люди, которых я давно похоронил. Это как воскрешение из мертвых. Кто знает? Если уж мы дожили до такого чуда, как еврейское государство, пожалуй, в конце концов увидим, как придет Мессия? Может быть, мертвые воскреснут? Цуцик, вы знаете, я вольнодумец. Но где-то внутри у меня такое чувство, что Селия здесь, и Морис здесь, и отец мой – да почиет он в мире – тоже здесь. И ваша Шоша. Да и как это возможно – просто исчезнуть? Как может тот, кто жил, любил, надеялся и спорил с Богом, вот так взять и стать ничем? Не знаю, как и в каком смысле, но они здесь. Я помню, что вы говорили – возможно, цитировали кого-то, – что время – это книга, в которой страницы можно переворачивать только вперед. А что, если какие-то другие силы способны листать эту книгу назад? Разве возможно, чтобы Селия перестала быть Селией? А Морис – Морисом? Они живут со мной. Я говорю с ними. Иногда я слышу, как Селия мне отвечает. Вы не поверите, это она велела мне жениться. Я валялся в лагере под Ландсбергом, больной, голодный, одинокий и несчастный. Вдруг голос Селии: «Геймл, женись на Же́не!» Так зовут мою жену. Женя. Знаю, все можно объяснить с точки зрения психологии. Знаю, знаю. И однако, я слышал ее голос. А вы что скажете?
– Не знаю.
– До сих пор не знаете? Сколько можно не знать? Цуцик, я могу примириться с чем угодно, только не со смертью. Как это может быть, что все наши предки умерли, а мы, шлемили, как будто живем? Вы переворачиваете страницу и не можете перевернуть ее обратно, но на такой-то странице все они по-прежнему благоденствуют в особом архиве душ.
– И что они там поделывают?
– На это я не могу ответить. Может быть, мы спим и каждый видит сон. Либо все мертво, либо все живет. Хочу рассказать вам: после вашего ухода Морис стал поистине велик – никогда не был он таким, как в те месяцы. Он жил с нами на Злотой, пока в октябре тысяча девятьсот сорокового года евреев не собрали в гетто – только через год после начала немецкой оккупации. Помните, перед войной он мог уехать в Англию или в Америку. Американский консул умолял его это сделать. Америка вступила в войну только в сорок первом. Он мог бы проехать через Румынию, Венгрию, даже через Германию. С американской визой можно было ехать куда хочешь. А он остался с нами. Я как-то сказал Селии: «К смерти я готов, но хочу, чтобы Всемогущий сделал мне одолжение – не хочу видеть нацистов». Селия ответила: «Обещаю тебе, Геймл, что ты не увидишь их лиц». Как могла она обещать такое? Наше положение и переезд Мориса подняли ее на такую высоту – не передать словами. Она была прекрасна.
– Вы не ревновали ее к нему?
