— Да все знают. — возразил Грей. — Я, например, сам догадался. В конце концов, это вы дали мне ту книгу Дидро.[5] — ему не хотелось раскрывать, что источником информации была его собственная мать.
— И вы ее прочитали? — Цвет начал возвращаться в лицо Гарри.
— Предпочитаю слушать, как мсье Дидро читают другие. — Он улыбнулся при воспоминании о в стельку пьяном Гарри, декламирующего стихотворение об Эросе во время мочеиспускания за ширмой в салоне леди Джонас.
Гарри глядел на него, прищурившись.
— Хмм, — сказал он. — Да вы не отличите дактиль от большого пальца левой руки. Вам рассказала Бенедикта.
Брови Грея взлетели на лоб. Не от обиды на сомнения Гарри в его литературных способностях — они были отчасти справедливы, а от удивления. То, что Гарри назвал мать Грея ее христианским именем, а так же ее информированность в области поэзии привели к шокирующему открытию об интимности их знакомства.
А он-то спрашивал себя, откуда мать знает об эротической поэзии Гарри. Теперь он с интересом прищурился. Гарри, запоздало сообразив, что он наделал, попытался принять невинный вид, насколько это было возможно для тридцативосьмилетнего полковника с экзотическими привычками, развратными вкусами и значительным опытом. У Грея мелькнула мысль о защите чести, но его мать теперь была благополучно замужем за генералом Стэнли, и ни он ни она не поблагодарили бы его за скандал. Да ему и не хотелось вызывать Гарри, честно говоря.
Он решил обойтись возмущенным:
— Эта дама является моей матерью, сэр, — и Гарри был достаточно тактичен, чтобы смутиться.
Он не успел ничего ответить, потому что передняя дверь открылась, холодный сквозняк закружил по комнате, подняв бумаги на столе и швырнув их под ноги Грею. Он наклонился быстрее, чем Гарри успел до них добраться.
— Иисусе, Гарри! — Его глаза быстро пробежали по тщательно выведенным строчкам.
— Отдайте! — прорычал Гарри, пытаясь вырвать бумагу.
Удерживая Гарри одной рукой, Грей прочитал вслух:
— Меж бедер пенится п***… Иисусе, Гарри, пенится?!
— Это факин черновик!
— Фу, как грубо! — Он проворно отступил в зал, уклоняясь от Гарри, и столкнулся с только что вошедшим джентльменом.
— Лорд Джон! Смиренно прошу прощения! Я вас не зашиб?
Грей мгновение тупо смотрел на огромного человека, заботливо надвигавшегося на него, а затем выпрямился после бесславного падения.
— Фон Намцен! — он пожал руку великану ганноверцу, безмерно счастливый видеть его снова. — Что привело вас в Лондон? Что привело вас сюда? Вы поужинаете со мной, не так ли?
Красивое суровое лицо фон Намцена расплылось в улыбке, но Грей заметил следы недавнего страдания в углубившихся складках вокруг рта, во впадинах под скулами и глубоко посаженными глазами. Он сжал руку Грея, выражая радость от их нечаянной встречи, и тот почувствовал, как у него, фигурально выражаясь, трещат кости.
— Я был бы рад, — сказал фон Намцен, — но я приглашен… — он оглянулся и указал на элегантного джентльмена, стоящего поодаль. — Вы знакомы с мистером Фробишером? Его светлость Джон Грей, — Фробишер поклонился.
— Конечно, — ответил джентльмен учтиво. — Вы доставите мне большое удовольствие, лорд Джон, если присоединитесь к нам. У меня есть две связки куропаток, огромный свежепойманный лосось и еще кое-какая мелочь. Я буду рад, если вы поможете капитану фон Намцену со всем этим справиться.
Грей уже успел познакомиться со способностями фон Намцена, и был уверен, что ганноверец вполне может проглотить все вышеперечисленное в одиночку, а затем еще не забудет перекусить перед сном, но не успел извиниться — Гарри выхватил похищенные документы у него из рук. Возникла новая суета с представлениями и знакомством, в результате чего все они оказались за столом в ожидании лосося и нескольких бутылок хорошего бургундского.
Боже, какая удача. За супом он перевел разговор к поэзии, что несколько обеспокоило Гарри, но привело к восторженной декламации стихов из «Irdisches Vergnügen in Gott»[6] Брокеса по-немецки мистером Фробишером и горячему диспуту о структуре немецкого стихотворения и прообразе английского сонета.
Когда спросили мнения Гарри, он скромно улыбнулся Грею поверх своей суповой ложки.
— Я? — вежливо спросил он. — О, я не достаточно компетентен, чтобы высказывать свое мнение. Я не продвинулся дальше «У Мери был ягненок». Зато Грей отлично рифмует все подряд, спросите его.
Грей поспешил отказаться от лавров знатока, но предложил поиграть в рифмы. Они перешли от незатейливых ложка/ножка/кошка/сережка к более деликатному вопросу о том, можно ли рифмовать «лососину» с «апельсином» в духовном стихотворении. Удивительнее всего было то, что при виде фон Намцена, сидящего напротив, его улыбки при каждой новой рифме, его мягких волос, завитых над ушами, строчки сами собой начали складываться в его голове. Сначала пришли отдельные слова, потом целые строфы сложились в куплет и зазвучали в мозгу.
Грей был поражен. Неужели это так происходит с Гарри? Слова могут рождаться сами собой? Он повторил еще раз про себя:
