К этому склоняются многие музыкальные эксперты и профессионалы в сфере шоу-бизнеса. В этом плане интересно мнение такого заслуженного и уважаемого человека, как Раймонд Паулс: «Сам конкурс «Евровидение», по-моему, ни раньше, ни сейчас не представляет ничего особенного, поэтому не стоит делать из него Олимпийские игры или даже чемпионат Европы. Нам показали, какими мы все станем одинаковыми в будущей Европе, и меня, например, это вовсе не вдохновляет. Действительно, откровенно низкий уровень и шаблонность программ конкурсантов, копирующих далеко не лучшие образцы мировой поп-сцены, слишком наглядны. За свою полувековую историю этот континентальный музфорум открыл для мира единственного по-настоящему великого исполнителя, вернее, исполнителей — группу «АВВА», чье последующее восхождение было абсолютно логичным и определялось высоким уровнем мастерства. Остальные же либо были впоследствии заслуженно забыты, либо заняли почетные места в группе третьесортных поп-звезд. И хотя показатель популярности, естественно, не может быть центровым принципом оценки уровня «Евровидения», все-таки сложно спорить с тем, что из года в год контингент конкурса, являясь, по сути, калькой с большой поп-сцены, оказывается неспособным конкурировать с признанными именами в жанре легкой музыки, причиной чему служит, конечно, сомнительный профессионализм участников. Титул победителя «Евровидения» не приносит его обладателю ощутимых дивидендов и вовсе не является показателем его силы. Многие исполнители приезжают на конкурс не с желанием выиграть, а скорее с целью выйти на контакты с именитыми продюсерами, а также представителями звукозаписывающих компаний, случайно забредшими в кулуары.
Учитывая все это, совсем не удивительно, что где-то с середины 90-х о «Евровидении» стали говорить, по большей мере, не как о творческом форуме, а как о прибыльном бизнес-проекте. Несмотря на колеблющийся рейтинг конкурса, его трансляции по-прежнему собирают у телеэкранов сотни миллионов зрителей. Поскольку телеэфир связан с передвижениями мощных финансовых потоков, то собственно музыкальная часть события становится просто приложением к решению серьезных денежных вопросов. Учитывая, что итог этих разборок во многом зависит от того, кто выиграет, а значит, и получит право его проведения в следующем году, из закулисья в прессу стали проникать подозрительные сведения о запрограммированности результатов и распределении мест. Конкурс становится ареной для скандалов, в том числе чуть ли не дипломатического уровня (как это было в 2002 году, когда ведущие трансляции в Бельгии и Швеции, нарушая все правила и пренебрегая приличиями, в прямом эфире призывали не голосовать за израильского участника). Как музыкальное же событие он настойчиво компрометирует себя, что, естественно, не мешает в будущем на нем, вопреки всякой логике, загореться яркой уникальной «звезде».
Продавец газет бежит по улице и кричит:
— Грандиозное мошенничество! Тридцать жертв!
Прохожий, заинтересовавшись, покупает газету, но не находит в ней никаких сенсационных материалов. А мальчишка продолжает кричать:
— Грандиозное мошенничество! Тридцать одна жертва!
С тех пор как возникло само это понятие, представление о настоящей «желтой прессе» сильно изменилось. Изменилось, прямо скажем, до неузнаваемости, вплоть до того, что в это определение вкладывается следующий смысл: «пресса, материалы которой не вызывают доверия, поскольку основаны на беспочвенных измышлениях их авторов». По мнению тех, кто затевает по какому-то поводу прения с печатным изданием, нет ничего более оскорбительного, чем назвать его «желтым». «Желтая пресса» в современном понимании — бездарное, некачественное и недостойное внимания самостоятельно мыслящего человека чтиво. Это заблуждение.
