— А теперь расскажите о той статуе, которая раздавила грудную клетку потерпевшего.
— Между прочим! — вмешалась в разговор Лужецкая. — Этот Артур сказал своим помощникам, чтоб они засунули ее себе в… ну… Представляете? Это он так о произведении искусства!
— Так что это за скульптура?
— Вряд ли вам это поможет, но если хотите, мне не трудно. Жила эта дама во Франции, в эпоху Наполеона. Ее образ дошел до нашего времени благодаря скульптору Шинару, придворному ваятелю императора Бонапарта. Трудно себе представить, но мадам Рекамье — незаурядная женщина, не побоявшаяся стать в оппозицию самому великому Наполеону…
Лера рассказывала так, словно проводила экскурсию и дело происходило не ночью, а ясным днем. По ней нельзя было судить, как она относится к тому факту, что этот самый бюст насмерть прибил человека. Она говорила совершенно спокойно. Похоже было, что судьба далекой мадам Рекамье интересует ее намного больше, чем смерть клипмейкера.
Подошел оперативник в штатском, весь в черной джинсе. Грубо прервал лекцию и позвал своего сотрудника «проводить следственный эксперимент», как он выразился. Злополучную мадам Рекамье поставили на то самое место, на вздыбленный пол, и грубый мент велел хлопнуть дверью на балкон. Музейщики завопили, грудью заслоняя мадам. Прискакал еще один оперативник, покачал головой, принялся всех успокаивать. Аросева потребовала убрать с колонны бюст мадам Рекамье. Для убедительности она пообещала, что сейчас же позвонит лично вице-премьеру по гуманитарным вопросам. Решительность Валерии подействовала на милиционеров. Они разрешили убрать бюст известной француженки, решив произвести следственный эксперимент лишь с колонной, на которой она стояла. Сошлись на том, чтобы настелить вокруг колонны мешков с опилками, притащенных откуда-то из хозяйственных закутков. Мраморную подставку под бюст поставили точь-в-точь на неровность, дверью на балкон дубасили изо всех сил, но колонна продолжала стоять как вкопанная, лишь слегка покачиваясь. Оперативники танцевали на полу рядом со статуей — хоть бы что. Они плюнули, расстроенные… Еще бы! Версия несчастного случая таяла на глазах. Но тут же, к их облегчению, выяснилось: певица Франя при свидетелях грозилась убить режиссера Запорожцева. Они взяли за локотки икающую певицу и увезли в отдел.
Всех музейщиков официально отпустили по домам. Уехали оперативники с Франей, а вслед за ними спонсор на «мерседесе». А Суздальская и Аросева в своем флигеле все сидят и коротают время за чаем. Случившееся в музее они обсудили, сойдясь во мнении, что Запорожцева наказала сама судьба. По телевизору в ночном новостном блоке показывают какую-то бразильскую выставку шоколада. «Роскошные шоколадные фонтаны и замки, — замечает комментатор, — будут съедены посетителями после выставки».
— Представляешь, Олеся, — фантазирует Лера. — Выставка экзотических животных. Зоологическая. Там всякие львы, тигры-людоеды. Удавы. Огромные пауки. Голос диктора за кадром объявляет: «Все посетители после окончания выставки будут съедены экспонатами!»
Музейщицы смотрят друг на друга секунду, а потом начинают истерически хохотать.
Эти люди называли себя музейными рейдерами. Среди своих, конечно. Больше никто об их деятельности не догадывался. О настоящих рейдерах знает весь читающий мир: это те акулы бизнеса, кто захватывает компании без согласия акционеров, агрессивно покупая акции на открытых торгах. Общее у тех и других только одно — не подкопаешься и за руку не схватишь.
Есть такие законы природы, которые не обойти, как ни старайся. Закон охотника и дичи, закон естественного отбора. И так во всем! Вот и у арт-бизнеса тоже образовалась своя теневая сторона. В ней действовал закон противоестественного отбора. Именно в этой тени и рыскали музейные рейдеры. Никто ничего не знал ни о них, ни о самой постановке дела. Что само по себе говорит о таланте постановщиков.
Ну сами посудите: если есть нечто, что плохо лежит, то очень скоро оно лежать уже не будет. А если совсем откровенно — отбирают ведь порой и то, что лежит хорошо. Весь вопрос только в количестве денег. Группа музейных рейдеров действовала нагло, стремительно и эффективно. Музейным «бизнес-хищникам» не нужно было ни перекупать сами музеи, ни убирать их руководство. Их интересовало содержимое: картины, скульптуры, редкости. Подобно пираньям, они выедали сердцевину музейного собрания, оставляя лишь стены и работы, не представляющие особой художественной ценности. Оставалась табличка с надписью «Музей», оставалось лет сто не ремонтированное здание, оставались бесполезные сотрудники вместе со своим беднягой директором. И все.
