Нельзя сказать, что Дима Гнедин предвидел заранее, что их тыловой перевязочный пункт попадёт под удар казачьих полков Платова. Но что-то такое видимо, отложилось у него в памяти то ли из школьного курса истории, то ли из дважды прочитанного «Войны и мира» – так что поведение своё на случай встречи с «предками» он продумал заранее. А потому, дождавшись, когда передовые казаки подскачут к телегам, он встал во весь рост, замахал белой тряпкой и изо всех сил закричал: «Мы свои, пленные! Здесь раненый русский офицер, ему нужна помощь!»
Домашняя заготовка сработала: трое всадников в синих кафтанах (или как называются эти короткие военные куртки?) и синих, с алыми околышами, шапках окружили телегу, крикнули ему грубыми голосами, чтобы брался за поводья и правил, куда скажут. Дима, обмирая от страха (он хорошо водил отцовскую 24-ю «Волгу», а вот управлять столь архаичным транспортным средством ему не случалось) исполнил распоряжение. К счастью, его не оставили совсем уж беспомощным – один из казачков подхватил лошадёнку под уздцы, и телега вместе с Димой и раненым затарахтела в противоположную сторону, куда казачки уже гнали табунки захваченных французских лошадей.
– неслось над колонной. Казаки, воодушевлённые успехом лихого дела, а в особенности, видом захваченных обозных повозок, доверху гружёных трофейным добром – пели, широко разевая рты. Дима, как и многие представители советской интеллигенции, был уверен, что казаки должны петь исключительно свои, казачьи песни: «Ревела буря, гром гремел…» из фильма про Чапаева, или другую, которую пели у КСПшных и туристических костров – что-то о трубочке с турецким табачком и вороном коне, на котором следует лететь навстречу пулям[25]. Однако ж, эти казаки хором выводили вполне верноподданнические песни с прославлением царицы Екатерины (с чего бы? Вроде, сейчас не она правит Россией?), фельдмаршала Суворова, и какого-то неведомого Диме Румянцева.
Насчёт лошадиных хвостов – это было Диме понятно, поскольку он успел наглядеться на французских тяжёлых кавалеристов, драгун и кирасир, чьи блестящие каски украшали конские хвосты, свисающие с гребней до самых плеч.
Финальный куплет и вовсе поверг Диму в недоумение. По его понятиям, это был откровенный призыв к мародёрству и грабежам, которым никак не место было в русском войске. Плохо, ох плохо комсомолец Гнедин знал лихих сыновей Дона…
Впрочем, ему грех было жаловаться. Отойдя за свои линии, казаки отправили телегу с Димой в ближайший «разъездной гошпиталь», положив рядом с раненым офицером троих своих товарищей, пострадавших в стычке с французскими драгунами. Конвоировать телегу отрядили молодого казака – того самого, что помог Диме справиться с «управлением кобылой». По дороге донец расспрашивал кто он такой, как угодил в плен, как обращались с ним «хранцузы». Гена повторил ту же самую версию, что изложил вюртембержцам: немец, домашний учитель в дворянской семье, к супостатам угодил по случайности. «Не русский, значить… – протянул с некоторым подозрением казак. – То-то говоришь чудно… Ну, ништо, ежели хранцузы в полон забрали – свой, нашенский!»
И принялся рассказывать, как его дядька, состоящий сейчас в их сотне хорунжим, «геройствовал в польских землях, и не раз сражался там бок о бок с «немцами», и даже крест там заслужил. После осторожных расспросов Дима понял, что речь шла о несчастливой для русской армии кампании 1805-го года, а геройствовал дядька его провожатого, вероятно, под Аустерлицем, где кроме русских войск сражались и австрияки.
