Шпага Софийского дома полностью

Полез вверх по склону, на ходу обернулся:

— Этого, ежели что, сразу саблей по шее!

— Понимаем, батько Матоня, не дети малые.

Ольшанский приподнялся:

— Вот теперь пора, пан Олега!

Словно лесные черти, они выскочили из ельника и в три прыжка оказались у цели. Звякнула сталь. Парни оказались никудышными фехтовальщиками. Еще бы — драться на равных с опытными в этом деле людьми, это совсем не то же самое, что резать горла беззащитным жертвам, хотя, в общем-то, и последнее определенного навыка требует.

Однако, несмотря на явную неспособность к приватному бою, молодые шильники оказались людишками тертыми — сопротивлялись отчаянно, всеми подручными средствами, включая песок и валяющиеся под ногами камни. Пришлось заколоть обоих — куда было деваться? Еще и от Гвизольфи не было никаких вестей. Как он там, справится с Матоней-то? Ольшанский утверждал, что — вполне…

Староста с итальянцем появились спустя некоторое время после того, как развязали Гришаню. Спустились вниз, подозрительно оглянулись. Выглядели они озабоченными.

— Кобзарь-то так и не появился! — присаживаясь к костру, хмуро бросил Панфил.

— Как не появился?

— А так. Хитрей нас оказался. Видно, почувствовал что-то.

Приятели переглянулись.

— Ну и черт с ним, — почесав ушибленное камнем плечо, махнул рукой Олег Иваныч. — Забираем лошадей — и в Троки. А злодей тот, ежели хочет — пускай догоняет пешочком.

Усадив на коня едва пришедшего в себя Гришаню, поспешно тронулись в обратный путь. Следовало поторапливаться — хотелось добраться в Троки до наступления темноты. Ветер усилился, разогнав облака, в вершинах сосен вспыхнуло желтое холодное солнце. Дождя явно не намечалось — и то дело, так бы и дальше.

Шурша опавшими листьями, стелилась под копытами коней узкая лесная дорога, каркали сидящие на голых ветках вороны, с обеих сторон, прямо в лицо, тянулись кровавые кисти рябины.

Олег Иваныч сорвал на ходу ягоды, бросив в рот, поморщился… Терпко!

— Доброе вино из них можно сделать, — обернувшись, на ходу крикнул Гвизольфи и улыбнулся.

Проводив отъехавших всадников недобрым взглядом, выбрался из чащобы Матоня. Злобно выругался, пнув трупы соратников. Нагнулся, обыскал по очереди каждого. Вытащив из-за пазухи мертвого Ондрюхи небольшой узелок, развязал. Пересчитав серебряные монеты, ухмыльнулся довольно.

— Ништо… — ощерился, показав гнилые зубы. — Ништо, робяты… ништо…

Поплотнее запахнув армячишко, Матоня выбрался из балки и, подозрительно осматриваясь, быстро зашагал по дороге. В сторону, противоположную той, куда только что умчались всадники. В правый глаз ему, проглянув сквозь голые ветви осин, азартно сверкнуло солнце.

— От, зараза, — не сбавляя шага, выругался Матоня. — Ништо… Ништо…

Лишь ближе к ночи, когда темное осеннее небо рассыпалось желтыми гроздьями звезд, небольшой отряд всадников во главе с загоновым паном Ольшанским въехал в ворота Трокского замка.

Бррр! Ну и холодина! Пафнутий, блин, чего печь не затопит? С вечера-то выстыла…

— Пафнутий, эй, Пафнутий!

Ага, явился — не запылился. Что удивительно — с охапкою дров. Дескать, раньше-то не хотел входить, греметь тут, почивать мешать…

Олег Иваныч буркнул что-то недовольно и, дождавшись, когда старый слуга растопит наконец печь, послал его в подвал за медовухой. И согреться, и так, настроенье поправить… а дурное было, после вчерашнего, настроенье-то!

Вот так же сидел Олег Иваныч вечерком дома, никого не трогал, мело на улице мокрым снегом — не то что в корчму тащиться, но и поближе-то в гости никуда не хотелось, ни к Панфилу, ни к Олексахе.

Явились… Вчетвером, вид официальный — дальше ехать некуда. От важности только что щеки не лопались. Пристава судебные, из посадничьей канцелярии клерки. Явились первоначальные показания снять, перед судом…

— Перед каким, на фиг, судом? — изумился Олег Иваныч, — Подозрения-то свои объясните как-нибудь!

Объяснили. Даже грамоту зачитали — типа о привлечении в качестве обвиняемого:

«В лето Господне от сотворения мира шесть тыщ девять сотен семьдесят осьмое в месыцы июни на Волхове-реце человеце ныне Софийскому двору угодный именем Олег, сын Иване, Завойский лоцмана ладожскаго Мисаила Отрепца заманив на лодью и глумишася животаху лишил. Тому послухи Мисаилова сестра, на пристани тогда случаша, и ладожанские вси лоцмане, и Упадышев Дмитр, человек, вси самолично видев. А убивец тот Олег, Иванов сын, такоже стригольникам люб и тем похвалятеся. То человек Дмитр слыхал неединожды»

Вот так! «Глумишася животаху лишил»! С особой жестокостью значит… Куда там прокурорско-казенному: «в нарушение всех сроков дознания».