Перед воротами спешился Олег Иваныч, постучал вежливо. Да его уж и так заметили — распахнули ворота, ученик-служка конька каурого под уздцы взял, отвел к конюшне, овсом потчевал. Сам хозяин из кузни вышел — кому надо, знали уже в Новгороде Олега Иваныча — фартук одернул, в поклоне склонился, кивнул помощникам — притащили кваску ледяного. Поклонился и гость, испил кваску, похвалил, о здоровье сведался, потом и к делу…
Усмехнулся в усы Никита-Мастер, самолично вручил заказанное — «в гишпаньских землях эспадой прозываемую». Руки за спину заложил, прищурился хитровато — как-то оценят его рукоделие?
Одного взгляда хватило Олегу Иванычу, чтоб восхищенно присвистнуть. Не шпага получилась — птица. Легка, прочна, удобна — словно по руке его ковала. Эфес узорчатый чернен, серебром тронут, клинок хладен и светл, на подошве клеймо — «Никита Анкудеевъ Ковалъ». Да уж, мастерство оружейника того стоило, чтоб навек запечатленным быть. Хоть и недешево обошлась Олегу шпага — да уж тут тот случай, когда никаких денег не жаль.
Слова вспомнились: «Шпагу нужно держать, как птицу. Сильно сожмешь — задушишь, слабо — улетит…»
Алле! Взрезала воздух холодная сталь — с ходу несколько приемов провел Олег — не забыл еще, оказывается, «где мои семнадцать лет». Полетели с деревьев срезанные — словно бритвой — ветки. Никита-Мастер и подмастерья его взглянули на заказчика с уважением.
— Видно, живал ты и во фряжских землях, — молвил Никита. — Ишь как раскорячился-то… Олешка, неси ножны.
Ножны. Тоже черные, с серебром. Шпагу в ножны. Ножны к поясу. Вот так. Ну-ка, теперь суньтесь, шильники! Шпага в умелых руках — это вам не кистень.
Пришпорив коня, Олег Иваныч, поднимая пыль, поскакал вдоль по Щитной. Московская дорога… Федоровский ручей — интересно, если б моста не было, перескочил бы с маху? Боярская усадьба — видно, богатый боярин-то. Пробойная. Тоже кузни да оружейники. Ивановская. Большая шестиугольная башня, напротив — деревья — Соловецкий сад. Вот и Торг.
— Пироги, пироги с зайчатиной!
— Квас, квасок, налетай на глоток!
— Селедка, селедка любекская, во рту тает!
— Пироги, пироги! С грибами, с визигой, с икоркою!
— А вот кому сбитень! Попробуй сбитня, боярин, век такого не пивал!
Отмахиваясь от надоедливых разносчиков, Олег Иваныч проехал к Волховскому мосту. Шедшая по мосту навстречу толпа мужиков что-то сердито кричала. Требовала освободить каких-то плесковичей. Под мостом в седых водах горело солнце, ветер разносил холод, ные брызги, в небе сварливо кричали чайки.
Эх, хорошо! Свежо, прохладно. Однако солнце-то уже припекать начинает.
Вот и Детинец. Владычный двор.
Перекрестившись на купола Софьи, Олег Иваныч спрыгнул с лошади у Грановитой палаты. Сунул поводья стражнику, спросил про Феофилакта. Приехал уже игумен, поутру ранехонько, сейчас с владыкой беседует — плох владыка-то, немощен — «господина Олега», как приедет, обождать просили.
Что ж, обождать — так обождать. Поправив на поясе шпагу, Олег Иваныч вошел в сумрачную прохладу палаты.
Феофилакт появился внезапно, кивнул страже, чтоб вышли, уселся напротив Олега на лавку, посмотрел внимательно.
— Задание будет тебе, Иваныч, скорое!
Олег кивнул, скорое так скорое, он вообще в последнее время не волокитничал, не то что раньше, в Н-ском РОВД дознавателем. Да и там-то — только потому, что дел выходило уж слишком много, никак не справиться, потому приходилось какие херить, а какие — продлевать раза по два.
— Видал ли, господине, что дивного, покуда сюда шел?
Хм… Дивного? Задумался Олег Иваныч. Да ничего вроде такого и не было, дивного. Ну, народишко только на мосту попался малость ушибленный — с утра уж митинговали за каких-то плесковичей.
— То верно, Иваныч, — покивал игумен, видно, попал Олег своим предположением в самую точку. — Месяц уж как, а то и поболе, худые мужики, шильники, речи ведут предерзкие супротив Ионы-владыки: ослобоните, мол, плесковичей, братиев наших, ино сами ослобоним!
— А что за плесковичи, отче Феофилакт?
— Будто не ведаешь? — игумен прищурился. — Впрочем, можешь и не ведать. По зиме еще, а то и ранее, кинули во Пскове наших купцов в поруб — якобы не купцы это, а соглядатаи. За сим начали плесковичи Иону-владыку ругать препогано, словно силу какую почуяли. Думаю, московитскую. Ох, не зря людишки московские во Псков зачастили, ох, не на радость Новгороду Великому, на горе! Вот владыко и приказал хватать плесковичей. И посейчас они в порубе владычном. Давно сидят, ироды. И вот смекай, Иваныч, сидели-сидели плесковичи в порубе, никому до них и дел никаких не было, а тут вдруг как припекло! Уж седмиц шесть ползут по Новгороду слухи поганые, да шильники Иону ругают всяко, да и не только Иону, а и весь Господин Великий Новгород. За плесковичей та заступа… Смекаешь?
