Рваная Ноздря… Опять к Явдохе! Да, неизвестные «доброхоты» разнообразием явок не отличались. Что ж, им же хуже. Опять чернобородый мужик… Интересно, хоть кто-нибудь догадался за ним проследить? А ведь догадались! Агент тот значился у Олега Иваныча под номером тринадцать. Олексаха-сбитенщик. Молодец Олексаха — достоин награды. Еще и донесение толковое самолично составил — видно, время было, либо… либо хочет сделать карьеру. Желание вполне понятное — не все же сбитнем торговать, а потому заслуживает всяческого поощрения. Чего в грамоте-то? Ну и накарякал — не разобрать, может, еще один светильник зажечь? Вот, так лучше…
«Муж сы бороды черней с Явдохина двора на вымол идяшеть на струги купецкие струг тот от моста третий». От моста третий!
Ну, Олексаха, быть тебе старшим опером!
Завтра же послать оглоедов. Или нет, нельзя самому-то. Получится вроде как незаконный арест. Что там говорил Феофилакт-игумен, прямо Ионе докладывать? Вот завтра и доложим, по утречку. Никуда не денутся шильники — к тайности-то не особо привыкли, видно, не очень раньше за ними следили — вот и обнаглели.
С утра доложившись владыке — Иона, казалось, доживает последние дни, настолько он был высохшим и желтым, а ведь не так стар еще, — Олег Иваныч зашел в келью Гришани, отдать обещанную бумагу. Сам Иона покровительствовал отроку — покойный отец мальчика, как недавно узнал Олег от Пафнутия, приходился архиепископу каким-то родственником: то ли троюродным братом, то ли двоюродным племянником. Потому и была у Гришани своя келья, потому и не придирались к нему, — а ведь послушать рассуждения Гришины — так чистый стригольник! «И святые отцы-игумены мзду берут, и монахи — пианицы», это уже не говоря о всяких глумах да кощунах, типа непристойных анекдотов о звере Китоврасе. Известно, кому подражает — Ефросину, монаху белозерскому, ученостью славному. Однако монастырь Ефросинов — у черта на куличках, на Белоозере, там что хочешь пиши — далеко больно имать. А Гришаня-то, чай, ближе. Хорошо, новгородское правление известной терпимостью славится, да и Иона заступится, ежели что…
Гришанина келья оказалась пустой, отрок отсутствовал — носили где-то собаки, иначе не скажешь. На столе, как всегда, в беспорядке навалены книги, разбросаны берестяные грамотки, писала, листы. Олег взял один:
«Учение о круглости земной». Ну вот, так и знал! Неосторожен отрок — от такого-то учения за версту кострищем разит!
— Здравствуй многая лета, Олег Иваныч, гость дорогой! — вбежал в келью Гришаня, рад был Олегу видно.
— И ты здрав будь, — кивнул «дорогой гость». — Все глумы да кощуны выписываешь?
— Ну, ты как Иона заговорил, иль Феофилакт-игумен… — рассмеялся отрок. — Не сердись, кваску вот выпей… Или хочешь медку стоялого?
— Откуда у тебя медок стоялый, пианица? — удивился Олег Иваныч. — Впрочем, плесни чарочку!
— То не у меня, — наливая гостю из большой баклаги, смущенно пояснил Гришаня, — то от встречи с ливонским рыцарем Куно осталось — ты его знаешь — ездили мы с ним на встречу — я толмачил. Ну, и осталось — прихватил, чего добру зазря пропадать? Сам не пью, так вот тебя угощу. Вкусно?
— Ядрено!
Олег Иваныч вытер бороду рукавом, крякнул. Не спрашивая Гришаню, налил себе еще.
— Пимен-ключник про тебя пытал намедни, — обернувшись на дверь, тихо сказал отрок. — Нехорошо пытал, корявисто: все вызнать хотел: кто ты таков, да откуда взялся, да что на Паше-реке делал…
— Хм… Пытал, говоришь? А ты что?
— А я что? Все как есть обсказал — что человек ты непростой, роду не мужицкого, землица у тебя была на Обонежье, да, почитай, всю пожгли ушкуйники — вот и пришлось тебе в Новгород идти, счастья искать на старости лет. Про ушкуйника Олексу еще Пимен выпытывал, не знаешь ли ты, мол, чего — я сказал, что не знаешь… Ведь так?
Олег кивнул. Очень не понравился ему пристальный интерес ключника к его персоне. Да и сам Пимен — владычный ключник — не вызывал особого доверия: черен был да носом горбат — на грека больше походил, не на русского. Хотя, слышал Олег и это, службу его у Феофилакта одобрял — как, интересно, прознал про то? — и сильно не любил московитов, может, от большой любви к Новгороду, а может, и по личным каким причинам.
— Все правильно сказал ты, Гришаня, — еще раз кивнул Олег Иваныч. — А ежели еще Пимен, иль еще кто, про меня расспрашивать будет — шепни!
Пимен вызвал его дня через два. Вечером вызвал, поздненько — уж и небо вызвездилось — ночи темнее стали. Прислал лодку с гребцами. Встретил ласково, сбитнем угощал, улыбался, про жизнь расспрашивал. Хорошо беседу вел, настойчиво — «легендированный допрос» называется.
