Опосля, на конька каурого садясь, краем глаза увидал Олег Иваныч, как прошмыгнул боярин из кельи Гришаниной. Ну, что к Гришане заходил боярин — понятно — тоже книжник известный, но почему ж столь проныристо? По крыльцу слетел, вскакнул на коня, пришпорил — только его и видели. Нехороша быстрота эта, не от Господа — от Лукавого — то Олег Иваныч давно запомнил, от отца Алексея, стригольника. Ну и что, что стригольник он, — зато человек хороший и мысли излагает дельные. Говорят, на Москве Иван Васильевич, князь, привечает стригольников, разумные беседы с ними ведет да во всем советуется. Ну, в последнем Олег сомневался. Насколько он знал московского князя Ивана (не лично — по рассказам, конечно), тот вряд ли слушался чьих-то советов, ну а насчет бесед со стригольниками — очень может быть. Иван Васильевич вполне мог на церковные богатства да земли зариться. Тут ему стригольничьи речи — в самую масть приходятся…
Уехал боярин Ставр со двора владычного, ускакал с людишками своими, яко тать ночной, или, говоря общепринятым языком, — смылся довольно быстро. Ну, да пес с ним…
Олег Иваныч поднялся к отроку. Тот обрадовался, конечно, квасу предложил хмельного — и откуда у него этот квас, верно, хитростью из владычного погреба черпает, — однако тих был и задумчив как-то. Книжицами новыми не хвастал, глумы да кощуны не читывал, так, болтал ни о чем, на вопросы Олега невпопад отвечая. В общем, смурной какой-то был Гришаня, словно сам не свой. Даже от предложения посидеть на Ямской в корчме, песен попеть со стражниками да с девками тамошними, отказался — что было уж совсем на него не похоже. Ставр, что ли, на отрока так подействовал? Спросить? Да ну его… Захочет — сам скажет, неча зря в душу лезть.
Простившись с Гришаней, Олег Иваныч поехал на Торг. Не то чтоб очень надобно ему что-нибудь купить было — все равно другой-то дороги на Славну да Ильинскую нет, окромя как через торжище тащиться. Дедко Евфимий с оглоедами у Феофилакта на охоту отпросились, звали и Олега, да тот отказался, не до охоты сейчас, больно дел много. Потому и пустовал шалашик тайный на берегу Волхова, не было лодочников. Да и похолодало опять же. Днем-то ничего, жарко даже бывало, а вот ночью — хлад да туман.
А сентябрь выдался нынче чудный. Не дождливый вовсе, с чистым ярко-синим небом, красно-золотыми деревьями, прозрачными, дрожащими паутинками, летящими по ветру навстречу солнцу. С птичьими стаями, тянувшимися к югу. С кисло-сладким запахом созревших яблок, грудами лежащих на прилавках. А белые новгородские церкви? Олег Иваныч даже остановился посередине моста — не выдержал, залюбовался… Ну до чего ж красив Господин Великий Новгород! Красив, богат, могуществен! Белые стены башен, отражающиеся в синих, в цвет неба, водах могучего Волхова. Яблоневые сады в усадьбах. Строгая красота храмов. Торг… Чего там только сейчас, по осени, не было! Целые ряды рыбы, соленой, копченой, вяленой, свежая — рядом, на пристанях-вымолах, сколько угодно, напротив — горы лесных орехов, грибов, ягод — брусники да клюквы, чуть дальше — дичь битая, за лето жирок нагулявшая, — рябчики, тетерева, утки; и все дешево — воз увезешь за медное пуло… Ну, не воз, так полвоза — точно! Полон народу Торг. Продавцы, покупатели, посредники, сбытчики, весники, менялы, просто ротозеи-зеваки, да еще не забыть квасников-пирожников-сбитенщиков…
— А вот кому пироги, пироги с грибами?
— А на яблоки налетай, всего полпула!
— Рябчик-глухарчик — сваришь — пальчики оближешь!
— Сбитень, сбитень, кому сбитня?
— Квас, квасок, подставляй роток!
— А ну-ка налей, паря! Вот те… Ой! Калиту с пояса срезали — курвы-ы-ы-ы!!! Сволочуги проклятые, курвины дети!
А не зевай — так тебе и надо, пришел на Торг, так не стой, рот раззявив!
— А ну-ка, кто смелый да хитрован весь? Угадайка, под какой чаркой горошина?
О! Совсем знакомое игрище!
Олег Иваныч коня у стражи торговой привязал, ближе подошел, любопытствуя.
— Сивая борода ставит полденьги! Еще кто сыщется? Ага, дед… Сколько-сколько? Полпула? Пошел ты со своим пулом. Грош рейнский — это другое дело. Кручу-верчу — обмануть не хочу!
От наблюдения за местным вариантом лохотрона
Олега Иваныча отвлекло чье-то легкое дерганье за рукав. Оглянулся — Олексаха-сбитенщик, агент тайный.
— Ну-тко, паря, налей сбитню… Ух, хорош. Пошли к возам, отольешь в корчажку.
У возов, за Параскевой Пятницей, красавицей-церковью, златокрестной, белостенной, чуднокупольной, разговор пошел другой. Сперва доложил агент Олексаха о стригольниках — что, говорят, на Москву подались, к Ивану, князю Великому, — затем поведал о немчинах — ганзейцах или ливонцах, что по Торгу ходили пронырливо, да не столь медом-воском-мехом интересовались, сколь выпытывали про псковичей — не хотят ли, мол, новгородцы войной на них идти.
— Ты-то сам что мыслишь, господине? — не удержался, спросил Олексаха. — Неужто и вправду воевать будем псковичей?
