Олег Иваныч выскочил из отброшенного в сторону люка, словно черт из преисподней! Они даже не сообразили ничего, эти два оглоеда. Не успели и дубинами махнуть, хотя если б успели — не сладко пришлось бы Олегу Иванчу, даже со шпагой… Однако он этого не стал дожидаться — резкий выпад, благо оглоеды стояли близко друг к другу, два молниеносных укола — один в сердце, другой, правда, чуть вскользь.
Альт! Конец боя. Адье, господа!
Труп — или трупы — тут оставить? Или — в Федоровский ручей, от греха подальше? В ручей — Трупы…
Какая-то отрывочная мысля беспокойно закружилась в мозгу, только вот никак не поймать ее было, не ухватить. Однако не пропадала мысль, кружила, сволочь такая, кружила, беспокоила. Трупы в Федоровском ручье. Не просто трупы — истерзанные. Пытанные с размахом, с выдумкой. И очень уж подземный ход у боярина в таком разе удобный. И кнуты бычьи… Спинным мозгом, чутьем оперским почувствовал Олег Иваныч в боярине Ставре страшного кровавого маньяка-убийцу. Только доказательств тому не было никаких. Что ж — пока нет, так будут! Азарт!
Олег Иваныч осторожно вышел из-за кустов и прислушался — за ручьем благовестили к вечерне колокола церкви Федора Стратилата.
По пути завернул в храм на Пробойной — в Дмитрия Солунского церковь. Поставил свечечку во спасение, отстоял службу. Выйдя из церкви после вечерни, едва не столкнулся нос к носу с нарядными всадниками, с гиканьем несущимися вдоль по мощеной улице. Сытые кони прядали ушами и ржали, звенела сбруя. То возвращались люди боярина Ставра. Сам боярин скакал впереди на красивом белом коне. Темно-зеленый плащ его развевался за спиной, словно крылья огромной птицы. Длинные волосы, кудлатясь, выбились из-под шапки, оловянные глаза холодно зыркнули в сторону храма. Олег Иваныч поспешно отвернулся.
По пути завернул на Торг, с Олексахой-сбитенщиком встретился, про ход подземный рассказал, Ставров.
— Ставр, говоришь, кормилец? Ну-ну… — Олексаха задумался, потом переспросил про ход — какой он, голая землица или досками обшит.
— Досками, — кивнул Олег Иваныч. — Мокрыми, занозистыми… А зачем тебе те доски?
— Да затем, кормилец, — Олексаха усмехнулся. — У той убитой девки, что недавно в ручье выловили, почитай, цельный бок в занозах! — быстро выпалил он. — Видать, тащили неаккуратно…
— И я думаю, что Ставр там при делах, — Олег Иваныч скрипнул зубами. — Хотя прямых доказательств нет, отвертится. Скажет — мало ли у кого потайной ход с досками? От лихих людей-то!
— Ты поузнавай, про Ставра-то, — почесал бороду Олег Иваныч. — Тайно поузнавай, ненавязчиво. С кем живет, куда ходит, чем дышит, вообще — что за человек. Сплетни пособирай всякие.
Олексаха кивнул. Домой пошли вместе — зазноба у Олексахи была, рядом почти с усадебкой Олеговой, на Славенском, на улице Нутной, — Настена-ткачиха, чей мужик недавно в ушкуйниках на Студеное море подался.
— Настена — баба страсть какая хорошая. Статью дородна — прям боярыня, да и нраву доброго. С мужем вот только не повезло — частенько поленом ее бивал, да хорошо, его сейчас нет. Может, еще и сгинет в ушкуйниках-то — Олексаха мечтательно прикрыл глаза. На ходу покачал головой белобрысой, видно, все думал про Настену. Потом, у усадьбы уже, простился. Отдал Олегу Иванычу грамоты — заполнены толково, разборчиво — в воротах обернулся, помахал рукою.
