Полез вверх по склону, на ходу обернулся:
– Этого, ежели что, сразу саблей по шее!
– Понимаем, батько Матоня, не дети малые.
Ольшанский приподнялся:
– Вот теперь пора, пан Олега!
Словно лесные черти, они выскочили из ельника и в три прыжка оказались у цели.
Звякнула сталь…
Парни оказались никудышными фехтовальщиками. Еще бы – драться на равных с опытными в этом деле людьми, это совсем не то же самое, что резать горла беззащитным жертвам, хотя, в общем-то, и последнее определенного навыка требует.
Однако, несмотря на явную неспособность к приватному бою, молодые шильники оказались людишками тертыми – сопротивлялись отчаянно, всеми подручными средствами, включая песок и валяющиеся под ногами камни. Пришлось заколоть обоих – куда было деваться? Еще и от Гвизольфи не было никаких вестей. Как он там, справится с Матоней-то? Ольшанский утверждал, что – вполне…
Староста с итальянцем появились спустя некоторое время после того, как развязали Гришаню. Спустились вниз, подозрительно оглянулись. Выглядели они озабоченными.
– Кобзарь-то так и не появился! – присаживаясь к костру, хмуро бросил Панфил.
– Как не появился?
– А так. Хитрей нас оказался. Видно, почувствовал что-то.
Приятели переглянулись.
– Ну и черт с ним, – почесав ушибленное камнем плечо, махнул рукой Олег Иваныч. – Забираем лошадей – и в Троки. А злодей тот, ежели хочет – пускай догоняет пешочком.
Усадив на коня едва пришедшего в себя Гришаню, поспешно тронулись в обратный путь. Следовало поторапливаться – хотелось добраться в Троки до наступления темноты. Ветер усилился, разогнав облака, в вершинах сосен вспыхнуло желтое холодное солнце. Дождя явно не намечалось – и то дело, так бы и дальше.
Шурша опавшими листьями, стелилась под копытами коней узкая лесная дорога, каркали сидящие на голых ветках вороны, с обеих сторон, прямо в лицо, тянулись кровавые кисти рябины.
Олег Иваныч сорвал на ходу ягоды, бросив в рот, поморщился… Терпко!
– Доброе вино из них можно сделать, – обернувшись, на ходу крикнул Гвизольфи и улыбнулся.
Проводив отъехавших всадников недобрым взглядом, выбрался из чащобы Матоня. Злобно выругался, пнув трупы соратников. Нагнулся, обыскал по очереди каждого. Вытащив из-за пазухи мертвого Ондрюхи небольшой узелок, развязал. Пересчитав серебряные монеты, ухмыльнулся довольно.
– Ништо… – ощерился, показав гнилые зубы. – Ништо, робяты… ништо…
Поплотнее запахнув армячишко, Матоня выбрался из балки и, подозрительно осматриваясь, быстро зашагал по дороге. В сторону, противоположную той, куда только что умчались всадники. В правый глаз ему, проглянув сквозь голые ветви осин, азартно сверкнуло солнце.
– От, зараза, – не сбавляя шага, выругался Матоня. – Ништо… Ништо…
Лишь ближе к ночи, когда темное осеннее небо рассыпалось желтыми гроздьями звезд, небольшой отряд всадников во главе с загоновым паном Ольшанским въехал в ворота Трокского замка.
Гож нож!
Раскаты грома.
Нож гож,
Пылай, хоромы.
Бррр! Ну и холодина! Пафнутий, блин, чего печь не затопит? С вечера-то выстыла…
– Пафнутий, эй, Пафнутий!
Ага, явился – не запылился. Что удивительно – с охапкою дров. Дескать, раньше-то не хотел входить, греметь тут, почивать мешать…
Олег Иваныч буркнул что-то недовольно и, дождавшись, когда старый слуга растопит наконец печь, послал его в подвал за медовухой. И согреться, и так, настроенье поправить… а дурное было, после вчерашнего, настроенье-то!
Вот так же сидел Олег Иваныч вечерком дома, никого не трогал, мело на улице мокрым снегом – не то что в корчму тащиться, но и поближе-то в гости никуда не хотелось, ни к Панфилу, ни к Олексахе.
Явились… Вчетвером, вид официальный – дальше ехать некуда. От важности только что щеки не лопались. Пристава судебные, из посадничьей канцелярии клерки. Явились первоначальные показания снять, перед судом…
– Перед каким, на фиг, судом? – изумился Олег Иваныч. – Подозрения-то свои объясните как-нибудь!
Объяснили. Даже грамоту зачитали – типа о привлечении в качестве обвиняемого:
«В лето Господне от сотворения мира шесть тыщ девять сотен семьдесят осьмое в месыцы июни на Волхове-реце человеце ныне Софийскому двору угодный именем Олег, сын Иване, Завойский лоцмана ладожскаго Мисаила Отрепца заманив на лодью и глумишася животаху лишил. Тому послухи Мисаилова сестра, на пристани тогда случаша, и ладожанские вси лоцмане, и Упадышев Дмитр, человек, вси самолично видев. А убивец тот Олег, Иванов сын, такоже стригольникам люб и тем похвалятеся. То человек Дмитр слыхал неединожды»
Вот так! «Глумишася животаху лишил»! С особой жестокостью значит… Куда там прокурорско-казенному: «в нарушение всех сроков дознания».
Олег Иваныч даже опешил несколько. Однако…
