Ну, на собранье стригольничье, допустим, Гришаня вполне мог пойти. Но только из чистого любопытства: послушать того же Гвизольфи или Алексея, а вовсе не затем, чтобы сомневаться в истинности Святой Троицы, говорить «богомерзкие слова» и уж, тем более, хвастаться в совершении преступления, которого вовсе не совершал!
Значит – донос ложный. Хорошо, пощупаем завтра этого Ивана, сына Флегонтова, с чьих слов поет. Хотя…
Догадывался Олег Иваныч, с чьих… Нюхом, можно сказать, чуял!
В богатой усадьбе, что на Федоровском ручье, напротив церкви Федора Стратилата, тоже не спали. Ходил по горнице боярин Ставр – богатый, красивый, с глазами оловянными – на лавку присаживался да самолично рейнского подливал Ивану, сыну Флегонтову.
– Пей, пей, Иване!
– Ну, за здравье твое, боярин Ставр!
Иван – стриженный в кружок длинный костлявый мужик с редкой бородкой в не первой свежести армяке – послушно опрокинул в себя изрядной величины кубок. Склонившись над сундуком, Ставр отсчитал из шкатулки несколько мелких медных монет, обернулся, натянув на лицо улыбку, сунул деньги гостю:
– Возьми, друг сердечный!
Друг сердечный и не отнекивался. Бережно взяв деньги, аккуратно завязал в тряпицу, положил за пазуху.
Выпив на дорожку, засобирался…
Ставр щелкнул пальцами:
– Проводи, Тимоша, гостя!
Тимоша – не кто иной, как разбойная харя Тимоха Рысь, из Москвы недавно вернувшийся, – понятливо кивнул, ухмыльнулся. Накинув на плечи плащ, вышел следом за Иваном.
Боярин хищно потер ладони, уселся к столу, с аппетитом потянулся ложкой к тарелке с копченым поросенком.
Не успел он отужинать – вернулся Тимоха Рысь. Показал чуть оттертый от свежей крови нож, ощерил губы в улыбке.
– На, выпей!
Ставр плеснул в кружку корчмы. Плеснул изрядно, не жадничал.
Не смея сесть, Тимоха выпил стоя. Проглотил одним махом, взглянул на боярина, словно верный цепной пес. Впрочем, он им и был, таким псом, вот уже лет пять, а то и побольше.
– Медь, что с мертвяка, себе оставь, – благостно разрешил Ставр. – Ну, ступай пока. Что встал?
– Там, в людской, Митря. – Тимоха чуть замялся. – Спрашивает, может, девочек привести? Тех, что я с Москвы привез. Такие есть пухленькие, батюшка…
– Девочек? – боярин задумался, наполовину вытащил из ножен кинжал. Тонкие губы его изогнулись в холодной улыбке. – Девочек? – еще раз повторил боярин. – Нет! – Он резко задвинул клинок в ножны. – Не теперь… теперь пока другое…
Кивком головы выпроводив Тимоху вон, Ставр уселся за стол, вытащил из шкатулки берестяные квадратики с именами. Разложил кругом:
– Феофилакт – Пимен – Варсонофий – Макарьев Кирилл – Панфил Селивантов – Гвизольфи, фрязин – Алексей-стригольник – вощаник Петр – Григорий-отрок – Иона.
Ставр усмехнулся, поднеся последний квадратик к дрожащему пламени свечи. Сухая береста вспыхнула враз – боярин едва успел разнять пальцы – упала на стол, догорая, становясь грудой черного пепла. Иона… Нет больше Ионы.
Ах, да, главное-то…
В центр круга положил Ставр новый, самый большой квадратик.
– Олег, человек Софийский…
Подумав, добавил к нему другой:
– Софья.
Оловянные глаза боярина на миг вспыхнули злобой.
Искривив в ухмылке рот, он медленно, одним пальцем, вытащил из круга Пимена. Бросил на пол. Задумчиво потянулся к Григорию-отроку… Потом, словно передумав, тронул Олега.
Крикнул, дверь распахнув:
– Митрий!
Вмиг возник на пороге козлобородый, словно того и ждавший. Ощерился:
– Девок да кнут, батюшка?
– Самострел готовь. И паклю!
– Давно готовы, кормилец!
– Проверь! Пшел покуда.
Низко поклонившись, Митря Упадыш скрылся в дверях, почтительно пятясь задом.
Утром было темно, холодно и противно. Выл за стенами избы ветер, бросал в слюдяное оконце мокрый, пополам со снегом, дождь. Где-то рядом, на Славной, тоскливо выла собака. Говорят, к смерти. Вот только – к чьей?
Олег Иваныч сел на постели, потянулся, ступил босыми ногами на холодные доски пола. Бросил взгляд на разбросанные по столу грамотки, быстро оделся, разбудил слуг – поехали к заутрене, в ближнюю церкву Ильи, на Славне. Церковь-то, вот она, из ворот только выйди – три шага. Нет, велел Олег Иваныч коня седлать каурого – невместно человеку при должности этакой пешком шариться, словно шильник какой, – а престиж здесь много значил. Не только по одежке встречали – по делам, по повадке, по важности.
Заутреня не началась еще. Входя в церковь, перекрестился Олег Иваныч на иконы, истово перекрестился, попросив у Христа помощи в делах своих многотрудных. Приветливо поздоровался с батюшкой, отцом Николаем, кивнул дьякону да церковным служкам.
