В ту ночь Олегу Иванычу было особенно грустно. Вспомнились вдруг старые друзья – коллеги: Колька Востриков, Игорек Рощин и прочие. Хорошо они тогда с Игорем рыбку половили! А на мотоцикле как гоняли? То есть в смысле – гонял-то Рощин, Олег в колясочке сидел скромненько, что, принимая во внимание стиль рощинский езды, – уже само по себе подвигом было немалым. Интересно, повесил ли Востриков карниз в кабинете или нет? Скорее всего – нет… И что с делами Олеговыми? Сейчас бы уже вернулся в Питер, закатились бы в кабак, с тем же Востриковым, оттянулись бы по полной программе. Если бы… если бы… А с другой стороны: все здесь, в Новгороде, хорошо, вот только в порубе плохо… ну, ведь не вечно тут сидеть, кто знает… Кто знает? А кто посадил – тот и знает! Пимен-ключник, черт чернявый! Ладно, черт с ним, с Пименом, найдется в конце концов и на него управа… Выберемся из передряги – не из таких выбирались. Интересно, что же Гришаня никак не действует? Видно, не сообщил ему Иван Костромич, не до того было или не дали. Что ж теперь – сгнить здесь?
Сон что-то никак не шел – может, на нервной почве бессонница, а может, не фиг было днем дрыхнуть. Олег Иваныч тихонько матюгнулся и попытался думать о чем-нибудь приятном. Например, о боярыне Софье. О волосах ее, словно лен светлых, о глазах золотисто-карих. А что, если сватов заслать? Нет… Вдруг откажет? Хоть Олег Иваныч и при должности, да все ж не боярин – не ровня старинному роду Заволоцких. Но, правду сказать, должность у Олега не маленькая, хоть и незаметная, да важная… и не только для Феофилакта-игумна важная, но и для Новгорода, Господина Великого. Другой вопрос – богат Олег Иваныч иль беден? Вроде бы не беден – вон какую шпагу справил, дорогущую, и жалованье у него приличное… а с другой стороны взять – и не богат вовсе – ни палат каменных, ни теремов, ни амбаров. Даже деревеньки какой завалящей – и то нет! Усадьба на Славне, слуги – не его, Феофилактовы.
Олег Иваныч вздохнул. Тяжело вздохнул, с горечью душевной. По всему выходило – рановато ему еще Софью-боярыню сватать, сперва на жизнь заработать надо. Взяток, что ли, побрать? Так не дают, ироды! Эх, Софья, Софья… Хороша боярыня, да не про Олегову честь. Не то что сватов – эк, размечтался – но и так, в гости зайти, и то совестно – зачем, скажет, приперся? Чего такого надобно? А насчет богатства – так это, в общем-то, дело наживное… Можно ведь, при известном старании, и в бояре пробиться, а там… А там – как Софья… А вдруг – не захочет?
Тьфу! Не мысли у Олега Иваныча были – одно расстройство.
Не знал он, не ведал, что в светлом тереме на улице Прусской не спала сейчас и Софья. Ворочалась на широком ложе, встала – простоволосая – вышла босиком в сени, дверь на крыльцо распахнула, вдыхала полной грудью свежий ночной воздух. Соловей пел-заливался в кустах, за оградой квакали лягухи. Боярыня попила в сенях квасу, оставила дверь приоткрытой, улеглась снова. Нет, не спалось ей. Вспомнила, как боярин Ставр недавно присылал людей. Велела прогнать со двора. Красив, спору нет, боярин, и богат, и роду знатного, – но не люб он Софье, не люб, и все тут! А она, боярыня Софья, свободная новгородская гражданка, не какая-нибудь забитая московитка, которую силком замуж выдают – есть у варваров-московитов такой обычай, о том слыхала Софья. Ну, Новгород не Москва – покуда свободна – ни за что не пойдет за нелюбого. Боярин Ставр… Красив, статен, бородка аккуратно подстрижена, нос с горбинкой, породистый, глаза… а вот глаза оловянные, словно неживые. И мстителен, сказывают, мстителен и злопамятен, ну на это Софье наплевать и забыть – станет она еще кого бояться, у самой и людей и злата станется. Правда, насчет злата… Не так уж и много было его у боярыни. Зато – гордости много, хоть и грех это. Строга боярыня Софья, и торг вести может умело, и управительница хоть куда, слуги да холопы дворовые единого взгляда слушаются, о том не зная, что госпожа их властная – женщина все же, и, как любой женщине, хочется ей опереться на мужское плечо, выказать всю свою мягкость да нежность, как бывало мужу покойному выказывала, жаль, столь мало пожили… а вдруг… вдруг найдется еще мужчина, которого сможет она полюбить без оглядки, бросить всю себя, словно в омут, отдаться новой любви своей яростно и страстно, как уже было когда-то? Да было ли? Да нет, было… все было: и ночи, любовного огня полные, и жаркие объятия… И может, будет еще все? Ведь не такая она и старая – тридцати нет. Представилось вдруг Софье – словно возлежит она снова на жарком ложе, обнаженная, красивая, страстная, – и ласкают ее сильные мужские руки, глубоко и нежно… нет, не о покойном муже воспоминание то было, хоть и любила его когда-то боярыня… не о нем… Грезился ей тот самый мужчина. С родинкой на левой щеке, с глазами, как волховская вода…
Господи, прости меня, грешную!
Вся в холодному поту, спрыгнула с ложа боярыня! Бросилась на колени перед киотом, молилась страстно… попутал бес – согрешила в мыслях… Прости, Господи!
