Олег Иваныч сглотнул слюну. С утра не кормили и, видно, вечером тоже не собирались. Не помешало бы, черт возьми, перекусить хоть немного, а то ведь так и загнуться недолго.
– Садись с нами, мил человек, – отец Алексей вдруг обернулся к Олегу и протянул большой кусок пирога. С рыбой. А запах – ууу, что за запах…
– Спасибо, отче, – отбросив ложную скромность, поблагодарил Олег и с удовольствием впился в пирог зубами. Не заметил, как и проглотил. Примостился ближе, спросил разрешения рассказки послушать.
– Слушай, мил человек! – рассмеялся отец Алексей. – Мы свои мысли в секретах не держим и зла никому не желаем. А что здесь сейчас – так то по наветам мздоимцев-игуменов. Думаю, скоро выпустят, нет за нами никаких вин!
Глаза у отца Алексея были ярко-голубыми, добрыми, веки чуть в морщинках, лицо исхудавшее, но не строгое, а приветливое, даже радостное – это в узилище-то! – а уж когда священник принялся рассказывать анекдоты – так заразительно захохотал, что полпоруба не выдержало, присоединилось. Вот они какие, еретики-стригольники. Ничего в них, оказывается, нет мрачновато-сектантского, наоборот скорее. А этот отец Алексей – видно, весьма приличный человек, по крайней мере производит такое впечатление.
Даже несмотря на явно неприличные песни, кои стригольники начали исполнять сначала вполголоса, а уж потом – и громче. Остальные обитатели камеры поначалу крестились, а потом, поди ж ты, тоже начали подпевать. Да и Олег Иваныч…
А злая жена мужа по хребту палкой биеть!
Палкой!
Биеть!
Уж эту-то песню про добрых и злых жен он знал. От Гришани. Теперь подпевал азартно – хоть ни слуха, ни голоса – а чего, спрашивается, сидеть-мурыжиться, коль пошла такая веселуха?
Все подпевали. И шильники, и стригольники, и мздоимцы-дьяки, и житьи люди. Никто и не заметил, как тихонько приоткрылась дверь и бугай-охранник уселся прямо на порог, подставив под подбородок руку. Слушал.
Слушал-слушал, да и загоготал, да так громко, что и сам устыдился. Оборвалась песня, закончился смех, и только раскаты его могучего хохота сотрясали отсыревшие стены подвала…
– Ой! – заметив заинтересованные взгляды арестованных, охранник смущенно закрыл рот рукой и вскочил на ноги.
– Водицы испить принеси, человече! – попросил кто-то.
Ничего не говоря, тюремщик захлопнул дверь. Немного погодя отпер снова – поставил посреди камеры деревянное ведро с чистой ключевой водой. Студеной – аж зубы сводило.
– Спаси тя Господи, мил человек! – перекрестился отец Алексей…
Понемногу все успокоились, испив воды, начали укладываться спать. Все затихло. Только слышны были иногда чьи-то стоны, да храп раздавался из разных углов поруба.
Тихо вошел тюремщик, забрал пустое ведро. Усмехнулся:
– Палкой – биеть, хо-хо… это ж надо. Спою-ко завтра куму. Палкой биеть… хо-хо-хо…
Захлопнулась дверь. Затихло все – что внутри, что снаружи. Через узкое, под самым потолком, оконце слышно только было, как перекрикиваются на башнях стражники.
– Славен Неревский конец!
– Плотницкий конец сла-а-авен!
– Людин сла-авен!
– Славенский…
Прошло трое суток, а может, и более. Выпустили стригольников, исчезли многие житьи люди, стало больше «черных» мужиков худородных, катал ярмарочных да прочей мелкошпынистой шушеры. Злее стали разговоры, никто уж не пел песен, не рассказывал историй – все больше дрались, били друг друга смертным боем, пока не вмешивались бугаи тюремщики.
Совсем загрустил Олег Иваныч – ни еды ему не присылали, ни на допросы не вели – забыли, что ли?
А так и вышло – забыли!
Пимена-ключника Иона по монастырям отправил – списки составлять, кому чего да куда, да кто что должен церкви новгородской – дому Софийскому. Поехал Пимен, что поделать, – на то и ключник. Гришаню же – так и не предупредили его москвичи, не успели – услал с поручением отец Варсонофий, владычный духовник. В дальний монастырь услал – за преученой книжицей. Как и Феофилакт, падок был Варсонофий до книжной премудрости. Но все больше божественное любил, строгое. Чтоб глумы какие, смех да кощуны – ни-ни! Упаси, Боже!
Феофилактовы люди – Пафнутий с Акинфием да дедко Евфимий с оглоедами своими – так и вообще ничего не предпринимали. А и зачем? Нету хозяина – значит, надо так! Дела Олега Иваныча – сплошь тайные, начни-ко что выяснять – точно башку потеряешь! Объявится, в первый раз, что ли.
Так вот и позабыли, позабросили господина Олега! Хоть волком вой или, вот, помирай с голоду. Хорошо, народ кругом христианский, хоть и шильники, – последним куском делились, да не с одним Олегом. Так бы точно помер! Погиб голодной смертью.
