Горит торшер. Мари сидит в кресле, на коленях сумка, в которой хранятся шуршащие детали ее жизни, и она просматривает их. Жизнь умещается на поверхности стола. Среди ветхих бумаг обнаруживается вещь, хранимая как память, сделанная из отрезанных и склеенных волос ее рано умершей дочери, — на черном картоне растет в пустоте белокурая пальма. «Покойся в саване своем, спи под цветами мирным сном, будь счастлива — из всех земных страданий лишь смерть теперь с тобой!» Мари захотелось еще раз погладить волосы, но они были под стеклом. Потом появилась фотография ее мужа — наряженный в свой лучший костюм, с робко надвинутой на голову шляпой, он улыбается фотографу, увековечившему это мгновение. В заключение она видит свой собственный почерк, которым написано несколько строчек в школьной тетради. «Стучит дождь, будто из мешка высыпаются камушки. Там, наверху, холодно, и звезды катаются на коньках», — читает она. Мари захлопывает школьную тетрадь. Она сидит совершенно спокойно. Постоянные гости во время их последнего посещения подолгу неподвижно смотрели из окон ее комнаты. Они облокотились на подоконник, прислонили головы к волнистым оконным стеклам и рассматривали море, ради которого они всегда и приезжали сюда, как некую фотографию, цвета которой не совсем соответствуют истине. Им казалось, что они видят неудавшийся оттиск, что они должны дополнить действительность своими воспоминаниями. Они долго не могли обрести вновь в своих душах равнодушие, уже расстилавшееся перед ними, сформированное из облаков и пены. Море стало таким же матовым, как волосы Мари. Гости пытались утешить ее. Что, собственно, есть дом? — вопрошали они. Всего лишь кулиса перед гробовым камнем. Мари выносила тарелки, не отвечая ни слова. Гости разглаживали несуществующие складки на скатертях. Гранит спит. В отеле на краю света еще стоят стол и кровать. Телефон звонит. Над Мари, которая собирается переночевать на другой планете, катаются на коньках звезды.
Уезжая, последние гости с чемоданами в руках много раз оборачивались и оглядывались. Они хотели кивнуть на прощание, но увидели лишь тень быстро пролетевшей птицы на блестящем оконном стекле. Мари ушла вовнутрь комнаты. Она села в то же самое кресло, в котором ее найдут люди из ведомства по охране побережья, прибывшие сюда с разрушающим экскаватором, — шуршащие пальцы на коленях, а вокруг шеи цепочка из пустых баночек из-под джема, в которые вложены ветхие вещи — белокурый волос, улыбка, страница из старой школьной тетради. Когда мужчины дотронутся до Мари, снаружи застучит дождь, как будто из мешка посыплются камушки.
Лодка покачивается. На сползающих чулках Геккеля обнаруживается рисунок елочкой. Его ботинки сияют от возбуждения. Я схватила его за щиколотки и держу, пока он вытягивается под водой как перископ: почти не стоптанные подошвы ботинок обращены к небу; лицо в центре района его исследовательской деятельности. Когда его левая нога дергается, я вытаскиваю его на борт; дернет он правой, я привязываю к его щиколотке веревку с камнем и бросаю вниз, чтобы он смог донырнуть до зоны полумрака. Но большей частью Геккель ограничивается тем, что можно увидеть под лодкой на глубине не больше длины человеческого тела. У него на голове стеклянный колокол, он основательно знакомится с подводным миром и рисует на ладонях водостойким карандашом все, что колышется рядом с ним. Когда удается что-нибудь схватить, он поднимается с добычей наверх. Чтобы накопить знания, совсем не нужно забираться далеко, считает Геккель, и поэтому мы качаемся в прибрежных водах, а над нами медленно проплывает гряда облаков. Море терпит нас, хотя иногда и помахивает своим подолом, будто хочет стряхнуть нас с себя. Потом вроде бы одумывается: два пытливых глаза, ввинтившиеся, как блохи, в его внутренности, пожалуй, могут и развлечь. Наверху на море, кроме его самого, ничего нет. На горизонте оно выгибается от скуки и прощупывает местность, нет ли где кого, и если там наверху переворачивается корабль, то явно только потому, что море долго оставалось в одиночестве. Под его поверхностью цвета глины живут великая нежность и гнев. Руки из воды хватают Геккеля. Но он не дает сбить себя с толку. Лишь только тогда, когда стекло запотевает изнутри от его дыхания, когда его взор затуманивается от восторга, только тогда он нехотя позволяет моим страдающим рукам схватить его.
