Шпандау: Тайный дневник полностью

Тогда, рассказывал Функ, он поведал генералу о своих трех неизлечимых болезнях, так как ему, по всей видимости, даже не сообщили о тяжелом состоянии Функа. Воспользовавшись подвернувшейся возможностью, Функ объяснил генералу, что его заточение здесь — вопиющая несправедливость. «Американские обвинители в Нюрнберге плохо обращались с немецкими свидетелями и силой заставили их дать показания против меня», — сказал он. Хотя он все еще жив, он без колебаний назвал все это «узаконенным убийством»; во всяком случае, кончится именно этим, если его продержат здесь еще дольше.

— Вы должны написать об этом, — с улыбкой посоветовал советский генерал.

— Я ответил, что уже писал, — рассказывал мне Функ. — И не один раз. Я писал в Контрольную комиссию.

Дибров покачал головой.

— Вам надо написать советскому послу. Контрольной комиссии больше нет. Вы имеете право поднять вопрос о пересмотре вашего дела. Настаивайте, чтобы его передали в специальный комитет.

На прощание генерал пожелал Функу скорейшего выздоровления. Функ так уверен в действенности этого разговора, что снова надеется на скорое освобождение. Он опять назначает себе крайние сроки.

18 ноября 1955 года. Сегодня прочитал в книге Валлентина о Леонардо да Винчи, что после бегства его покровителя герцога Лодовико из Милана художник всего лишь написал: «Герцог потерял государство, имущество и свободу и ни одно дело не довел до конца». Автор комментирует: «И это все, что Леонардо да Винчи мог сказать после того, как его судьба была в течение шестнадцати лет неразрывно связана с судьбой герцога. Словно эпитафия, написанная равнодушной рукой».

22 ноября 1955 года. Последнее время мечусь между отчаянием и надеждой и под одно из своих часто меняющихся настроений получаю письмо от генерала Шпиделя, первого немецкого офицера, занимающего высокий пост в НАТО. Письмо пришло из Вашингтона на имя моей жены. Благодаря связям с неким важным лицом, говорится в письме, ему удалось кое-что сделать для моего освобождения в ближайшем будущем. Шпидель вспоминает, как я себя вел после 20 июля 1944-го, когда его держали в подвале Главного управления имперской безопасности. Мне было приятно прочитать, что, несмотря на мои собственные проблемы, я «бескорыстно, мужественно и как настоящий друг» делал все возможное для него и его жены, «помогая словом и делом».

26 ноября 1955 года. Новые признаки того, что наши дела сдвинулись с места. Нам велели составить список наших вещей. Дали на это три дня. В тот же вечер нам вручили листы бумаги. Ширах настроен оптимистично:

— Все это имеет смысл, только если нас вот-вот отпустят.

Я сам стал волноваться из-за предисловия и эпилога к моим мемуарам. На воле у меня уже не будет столько времени.

30 ноября 1955 года. Утром нам объявили, что через час приедет Катхилл и выступит перед нами с важным сообщением. У Функа подогнулись ноги от волнения; Гесс бросился убирать свою камеру; пытаясь успокоить нервы, я приводил в порядок свои рисунки и нумеровал их. В десять часов двери всех камер распахнулись. Появился Катхилл в сопровождении Летхэма и начальника русской охраны.

Продвигаясь по коридору с грохотом танка, он по очереди останавливался перед каждой дверью и коротко бросал Летхэму:

— Начинайте.

Летхэм без всякого выражения отбарабанил следующее сообщение:

— Номер один. Мы слышали, что вы питаете какие-то надежды. Мы запросили списки вещей исключительно для административных целей. Все ожидания, что вы скоро выйдете на свободу, абсолютно беспочвенны.

Не успел первый осознать смысл сказанного, как Катхилл уже говорил: «Следующий». У второй двери сцена повторилась. Она повторялась пять раз, если быть точным.

Вечер. Все еще плохо соображаю. За весь день никто не произнес ни слова. Все просто раздавлены. Функ сидел на стуле, безвольно свесив руки, и беззвучно плакал. Ширах смотрел перед собой ничего не видящими глазами, периодически качая головой. Внезапно он стал похож на старика. Всякие признаки и воображаемые сигналы, как бы мы ни старались относиться к ним скептически, подпитывали наши надежды, поэтому сегодняшнее сообщение обрушилось на нас, словно второй приговор. Днем у меня в голове промелькнула мысль: может быть, все это ничего не значит, может быть, Катхилл, разозлившись на всеобщее возбуждение и нарушение дисциплины, всего лишь решил призвать нас к порядку таким вот жестоким способом. Кто знает?

2 декабря 1955 года. Вторая встреча с моим младшим сыном. Последний раз я видел его больше года назад. Сейчас ему двенадцать. Он смотрит на меня с любопытством; отвечает на вопросы, как хорошо воспитанный ребенок, говорящий с незнакомым человеком. Приехавшая с ним жена выглядит переутомленной и измученной. Тоска. Оцепенение.