Через некоторое время к нам подошел Ширах, и Гесс под влиянием прочитанного спросил, можем ли мы назвать десять заповедей. Я вспомнил пять, Ширах с трудом добрался до восьми, и только Гесс с легкостью отбарабанил все десять. Насколько я помню, за все эти годы мы впервые сидели втроем на одной скамейке.
22 октября 1960 года. Недавно «Ди Вельт» написала, что обнаружена вторая книга Гитлера, и скоро ее опубликуют. Ширах презрительно хмыкнул и заметил, что они немного опоздали с этой фальшивкой. Гесс тоже был уверен, что продолжения «Майн Кампф» не существует: будучи секретарем Гитлера, он бы знал. Но я вспомнил: когда кончились деньги на реконструкцию Бергхофа, Гитлер получил от своего издателя аванс в размере нескольких сотен тысяч марок за написанную рукопись, которую он пока не хотел публиковать из соображений внешней политики. Гесс настаивал на своем. Может быть, наконец уступил он, работа, о которой идет речь, это подробный меморандум, по всей видимости, связанный с подготовкой к образованию Гарцбургского фронта[19] Ширах отверг и этот вариант. Мы оставили эту тему, чтобы не нарушать нашу редкую гармонию.
30 ноября 1960 года. Свидание с Альбертом подняло мне настроение. Я поздравил его с получением диплома инженера, пожав ему руку — с нами не было никого, кто следил бы за соблюдением правил. Я привык к постоянному надзору и теперь не умею вести нормальную беседу.
Как я потом узнал, Альберта впустили по пропуску без подписи советского директора. На выходе из здания он столкнулся с русским.
— Что он здесь делает? Он ждет? — спросил русский американского охранника.
— Нет, свидание только что кончилось.
Говорят, русский полковник занервничал и быстро ушел без единого слова.
6 декабря 1960 года. Кролль, немецкий посол в Москве, открытым текстом сказал Хильде, что не видит практически никакой возможности моего освобождения до окончания срока. Красотка Маргарет, советский цензор, не может разобрать мой почерк; требует, чтобы я переписал последнее письмо.
25 декабря 1960 года. Охранник рассказал, что вчера, в канун Рождества, трое мужчин подошли к тюремным воротам и принесли подарки для нас; естественно, мы их не получим. Потом они достали магнитофон, но не успели включить запись — их тотчас увели в караульное помещение, проверили у них документы, а аппаратуру конфисковали. Пленка начиналась с «Хора пленных» из оперы Верди «Набукко», потом звучали рождественские гимны и напоследок — националистическое обращение к трем заключенным. Дежурный охранник в конце концов отпустил молодых людей на все четыре стороны.
Пиз принес Гессу и мне рождественские подарки от наших родных. Ширах ничего не получил. В ноябре он всем назло написал домой, что в этом году не хочет никаких подарков. Теперь, признается он, его пугает, что дети поймали его на слове.
Никаких поздравлений от Дёница — единственного оставшегося в живых из тех, кто пока вышел на свободу. В конце мая умер Функ, а шесть недель назад — Редер. Ни мир, ни мы не заметили их кончины.
1 января 1961 года. Незадолго до полуночи мою кружку наполнили контрабандным «Поммаром». Под звон колоколов и грохот пушек я по очереди выпил за каждого члена семьи и моих друзей. Потом забрался с ногами на кровать, облокотился о подоконник и смотрел праздничный салют над городом: я не испытывал боли, скорее мне было любопытно наблюдать, как развлекается мир.
Впервые я пережил тяжелый ноябрь, праздники и начало нового года без сильного душевного смятения.
2 марта 1961 года. Последние два месяца я иногда сидел над листом бумаги и записывал несколько предложений. Но бессмысленность всех этих заметок, написанных за пятнадцать лет, просто парализовала меня. Я все сжег.
6 марта 1961 года. Новый русский директор — около тридцати пяти лет, но уже подполковник. Он — бывший школьный учитель, свободно говорит по-немецки и очень любезен со мной и Ширахом. Он здесь уже несколько недель. Я даже не удосужился отметить этот факт в дневнике, что служит явным доказательством моей апатии и нежелания писать.
12 марта 1961. Час назад был на свидании с женой. Трое наблюдателей снова заняли свои места в комнате для свиданий. На моем новом темно-коричневом вельветовом костюме резко выделяется цифра 5, написанная белой краской на обоих коленях; я немного приглушил ее, наложив тонкий слой коричневого крема для обуви.
