Единственный плюс маминых дублей в том, что в придачу к дополнительной оплате она получает за них двухчасовую карточку. Двухчасовая карточка равна двум часам работы. Обычно мама использует её, чтобы подольше поспать и начать утреннюю смену на два часа позже, но иногда – чтобы устроить мне сюрприз после школы. Она, сияя, поджидает меня под школьной дверью, и у меня сразу улучшается настроение, и мы по пути домой заходим к Бенни, и он всегда устраивает из этого целое шоу, притворяясь, что по уши влюблён в маму. Говорит, она напоминает ему кое-кого из его родного Египта, но кого именно – не говорит.
Первый урок. Естествознание.
Мы подходим к классу. Даллас и Картер идут прямо за мной.
– Пи-пи-пи-пи-пи, – пищит Даллас, – пи-пи-пи-пи-пи.
– Что это за звук? – спрашивает Картер. – Даллас, это что, твой психодетектор сработал?
– Ага! Интересно, чего это он так распищался. А-а-а, гляди, тут Жо! Вон оно что!
Они со смехом проталкиваются в дверь, отпихнув меня.
Мистер Ландау пишет на доске:
Потом оборачивается к нам.
– Однако есть ещё один вкус, – говорит он. – Кто-нибудь знает какой?
Никто не знает.
Тогда под словом «горькое» он пишет: «Умами».
– Какими ещё умами? – говорит Гейб.
Все ржут.
Мистер Ландау смотрит на Гейба.
– Каждый год кто-нибудь непременно задаёт этот остроумный вопрос, – говорит он и тяжко вздыхает, словно от скуки. – Только никогда не угадаешь, кто будет очередным умником.
Все ржут ещё громче. Один – ноль в пользу мистера Ландау. Он мог бы научить мисс Уорнер кое-чему полезному. Интересно, думаю я, ходят ли они с ней когда-нибудь пить кофе или типа того.
– Умами, – говорит мистер Ландау, – часто называют «пятым вкусом». Кто-нибудь слышал такое выражение?
Никто не слышал.
– Умами – это вкус вкусного. Представьте себе китайский деликатес, или стейк, или сочный спелый помидор.
Тут, разумеется, Мэнди обязана в сотый раз сообщить всем и каждому, что с того самого дня, как её братика прошлым летом вырвало в «Де Марко», её тошнит от одной только мысли о помидорах в любом виде.
– Глубоко сочувствую, – говорит ей мистер Ландау. Потом снова поворачивается к доске и нумерует вкусы – от одного до пяти:
– Возьмите, пожалуйста, каждый по чистому листу бумаги.
Мы достаём листки и смотрим на мистера Ландау. Он выдерживает небольшую паузу, чтобы нам стало интереснее, и говорит:
– Каков на вкус человеческий опыт?
Ничего себе вопросик. Все молчат.
– Может ли мгновение быть сладким? Может ли воспоминание быть горьким? Я хочу, чтобы каждый из вас посвятил ближайшие двадцать минут случаю из своей жизни, который можно описать с помощью метафоры вкуса. Стол номер один, вы пишете о сладких воспоминаниях. Стол номер два – о солёных. И так далее.
Руки всех сидящих за столом номер пять сразу взлетают вверх. Мистер Ландау говорит:
– Наташа?
– А умами-воспоминание – это как? – спрашивает она.
Мистер Ландау предлагает ей мысленно заменить «умами» на «очень вкусное».
Наташа кивает и моментально начинает писать.
За столом номер шесть нас всего двое: я и Боб Инглиш с Фломастером. Шестого вкуса на доске нет. Я знаю, что Боб не поднимет руку, потому что он никогда этого не делает, и он знает, что я не подниму руку – по той же причине. Поэтому мы просто переглядываемся и пожимаем плечами.
– Чуть не забыл, – говорит мистер Ландау. Он подходит к доске, пишет на ней «горько-сладкое» и рисует слева шестёрку. – Двадцать минут.
Моё горько-сладкое воспоминание: нам с Джейсоном лет примерно по шесть или семь. Осенний солнечный день. Мы стоим перед входом в супермаркет «Мет фудз» на Флэтбуш-авеню и смотрим на большие пластмассовые мячи в проволочной корзине перед входом. Моя мама стоит рядом и ждёт нас, чтобы всем вместе идти в супермаркет.
Мы уже собираемся туда заходить, когда слышим глухой удар, как будто кто-то запустил маленьким каучуковым мячиком в витрину – вот только рядом никого нет.
А потом мы видим птицу. Она лежит на тротуаре. Она крошечная и коричневая, и лежит как-то неправильно, и Джейсон пугается и кричит, а у меня к глазам подступают слёзы, потому что мне кажется, что вдруг это
В следующий миг мама прижимает нас обоих к себе и говорит, что мы ни в чём не виноваты. Просто солнце освещает чистую витрину так ослепительно ярко, что в ней отражаются деревья, которые растут через дорогу, вот птица и не заметила стекла. Она думала, что просто летит к деревьям, как всегда.
Мама заставляет нас сделать несколько вдохов и выдохов. Потом она поворачивается к птице и говорит нам: «Глядите!»
Мы глядим. Птица трепещет, её шейка пульсирует. Джейсон опять пугается, он думает, что у птички приступ или типа того, но мама объясняет, что это просто бьётся птичье сердце. Сердца у птиц бьются очень быстро.
«Она жива, – говорит мама. – Её, наверно, просто оглушило, когда она ударилась о стекло».
