И далее он со всей определенностью потребовал эвакуации. “Сегодня я обращаюсь к вам с конкретной просьбой о том, чтобы моя семья и я были вывезены из СССР. Так обстоят дела”. Страхи Гилшера сбылись: с тех пор как ЦРУ предложило эвакуацию, Толкачев все больше полагался именно на такой исход. Однако он ничего не сказал о том, обсудил ли этот важнейший шаг с семьей, так что, возможно, еще оставалось время.
Толкачев писал, что “нависшая над ним угроза растет” и что с его подписями на читательском требовании его “будущее можно считать решенным”. Он хотел, чтобы планирование эвакуации началось “как можно скорее”. Он писал: “Я прекрасно понимаю, что для вас эвакуация моей семьи и меня равнозначна смерти агента, который передавал высококачественную информацию. К сожалению, эта утрата неизбежна. Это лишь вопрос времени. Таким образом, ваш искренний ответ о том, предпримете ли вы попытку нашей эвакуации или предоставите все на волю судьбы, очень важен для меня”.
Оперативная записка Толкачева была окрашена в грустные тона. Можно было понять, что он считает — конец уже близко. По поводу следующей встречи, запланированной на осень, он приписал: “Если она состоится и я все еще буду функционировать”, а также “если меня не раскроют к тому времени”{188}.
Вместе с оперативной запиской Толкачев приложил письмо, озаглавленное “Руководству Центра”, — это была его просьба о таблетке для суицида.
Он указывал, что их “отношения развивались не просто и не быстро”, напоминал о долгих задержках перед встречей с ЦРУ, о разногласиях по поводу оплаты и о том, что “почти все полтора года” он добивался таблетки от ЦРУ, “но всегда получал отказ”.
Толкачев также писал, что с тех пор, как он начал заниматься шпионажем, прошло несколько лет. “В течение этого времени, несмотря на то что у меня было много поводов приходить в уныние, я ни разу не отклонялся от намеченного плана. Я напоминаю вам обо всем этом, чтобы вы поняли, что у меня достаточно крепкие нервы. У меня достаточно терпения и самоконтроля, чтобы отложить использование средств самоубийства до последнего момента. Я настаиваю на том, чтобы средства самоубийства были переданы мне в ближайшем будущем, потому что ситуацию с моей безопасностью следует считать угрожающей”{189}.
Кроме того, напоминал Толкачев ЦРУ, причиной, по которой он затребовал так много документов, была необходимость отвечать на их вопросы. Затем он перечислил те “следы”, что оставила его разведывательная деятельность, и сказал, что его самоубийство помешает КГБ обнаружить эти следы. “Самоубийство, без всякого сомнения, позволит защитить работу, которую я начал, а именно позволит сохранить в тайне масштабы моей деятельности и методы, которыми я пользовался”.
Шли последние недели Гилшера в московской резидентуре, и он вместе с Гербером написал длинную телеграмму в штаб-квартиру с оценкой результатов операции. Они могли позволить себе передышку, поскольку Толкачев уезжал на лето в отпуск. В телеграмме, посланной 24 июня, они отметили, что Толкачев находится в “колоссальном напряжении и стрессе”, в ситуации “далеко не безопасной”. Они обрисовали несколько вариантов развития событий. “Утечки с нашей стороны представляют серьезную угрозу” и могут спровоцировать расследование, при “котором его быстро раскроют”, писали они. Или же его может изобличить рутинная проверка читательских требований. “Бдительный служащий первого отдела” может обратить внимание на слишком длинный список его запросов. Сорвать операцию может и “случайное обнаружение” того, как Толкачев выносит документы под пальто, или даже обнаружение некой системы в том, что он каждый день уходит домой в обед после того, как получил документы, — предупреждали они. Помимо всех этих “серьезных факторов”, грозящих безопасности Толкачева, “без сомнения, есть и другие”.
“Мы с тяжелым сердцем признаем, что мало что можем сделать, — писали они в штаб-квартиру. — Мы имеем дело с целеустремленным человеком, твердо намеренным нанести как можно больший ущерб советскому режиму. Он будет продолжать копировать секретные материалы, будь то из первого отдела или из закрытой библиотеки, и, вероятно, не отреагирует на наши призывы умерить активность”.
Имея в виду ситуацию с безопасностью, “можем ли мы реалистично ожидать, что операция будет продолжаться еще несколько лет?” — спрашивали Гербер и Гилшер. Они так не считали. Они писали: “Похоже, “Сфера” близок к выполнению плана выработки, который он предложил нам, а мы приняли”. Поэтому, говорили они, “критически важно” иметь “предельно четкую позицию” по поводу проделанной Толкачевым до сих пор работы и той разведывательной деятельности, которую он может выполнить в будущем. Что касается требований об эвакуации, Гилшер спрашивал у штаб-квартиры, какими могут оказаться последствия, если Толкачева больше не будет в Москве? Будет ли это огромной потерей? Гилшер напрямую предупреждал штаб-квартиру: “Операция не может продолжаться бесконечно долго”.
