“Мрачное” — так Гилшер охарактеризовал письмо Толкачева с просьбой о таблетке для суицида. “Если Толкачева раскроют, — предупреждал он, — ему предстоит тяжелое разбирательство с органами безопасности, а затем он наверняка будет расстрелян. Поскольку смерть в случае провала неизбежна, “Сфере” следует предоставить выбор, чтобы он мог использовать “запрошенный предмет” и избавиться от мучений в руках властей”. Наличие таблетки “в случае крайней нужды” обеспечит Толкачеву “столь необходимую психологическую и моральную поддержку”. Гилшер вновь предупреждал штаб-квартиру, что “дополнительные задержки и отказы в “особом запросе” оттолкнут “Сферу” в критической фазе операции и могут привести к серьезным проблемам в работе с ним или даже к ее прекращению”{190}.
Хэтэуэй был согласен с этими доводами. В отличие от прошлого раза, когда Тернера просили дать добро на выдачу таблетки для суицида — тогдашний шеф “советского” отдела облек запрос в более обтекаемую форму, — Хэтэуэй не стал ходить вокруг да около. Он написал жесткий меморандум, приводивший аргументы начальника резидентуры и куратора. Предоставление Толкачеву
В июле Хэтэуэй ответил на более ранние вопросы московской резидентуры о ценности разведданных Толкачева. Он сказал, что даже если Толкачев покинет Советский Союз, “ценность его продукции не станет меньшей еще как минимум 8–10 лет”. Почему? Потому что комплексы вооружений, документацию по которым Толкачев уже выдал Соединенным Штатам, либо только вводятся в эксплуатацию, либо находятся в стадии проектирования, и заменить их нелегко. С другой стороны, если бы Толкачев продолжил свою шпионскую работу в Москве, отдача могла бы быть еще большей, поскольку год за годом через его стол проходили разработки все новых комплексов вооружений.
Потрясающая добыча Толкачева — документы, чертежи и диаграммы — в оригинальном, непереведенном виде была доступна лишь очень узкому кругу людей в Вашингтоне. Одним из них был помощник по специальным вопросам из ВВС, который на основе этой информации принимал решения об “остановке или переориентации” исследовательских и конструкторских программ армии США. Толкачев снабдил Соединенные Штаты “дорожной картой”, благодаря которой они знали, как найти слабое место и обойти два крайне важных советских комплекса вооружений — радары на земле для защиты от нападения и РЛС военных самолетов, позволявшие атаковать противника. Это было несравненное преимущество в гонке холодной войны. Хэтэуэй попросил ВВС США оценить хотя бы приблизительно, сколько стоит информация Толкачева. Могут ли они выразить в долларах, сколько сэкономили на разработках? Ответ был: “где-то в районе двух миллиардов долларов”, — сообщил Хэтэуэй Герберу. И это еще до того, как они ознакомились со 179 кассетами, которые Гилшер принес в портфеле Толкачева{192}.
Работа Толкачева стоила миллиарды.
Новый куратор Дэвид Ролф прибыл в Москву в июле 1979 года. В тот же день он поднялся на лифте на девятый этаж посольства США, прошел мимо охранников — морских пехотинцев — через канцелярию, а затем спустился по лестнице на седьмой этаж. Справа на лестничной площадке была дверь в политический отдел. Слева — дверь без опознавательных знаков, с кодовым замком. Ролф набрал код. За первой дверью он увидел вторую, похожую на вход в банковское хранилище. На ней был кодовый замок с комбинацией, но днем, когда внутри находились люди, эта дверь была открыта. Ролф пересек небольшой холл, миновав слева нишу, где стоял измельчитель для бумаг. Повернул направо и взялся за ручку еще одной двери. Ролф открыл ее и услышал, как с легким шипением, как из шлюзовой камеры, выходит воздух. Он вошел в квадратную комнату без окон, с низким потолком, похожую на коробку. Комната была экранирована с помощью слоя гофрированного металла и изолирована от стен посольства, чтобы не допустить прослушивания и любого проникновения. Это и была московская резидентура ЦРУ.
Дэвиду Ролфу был 31 год, и он был полон нетерпения. Это была его первая в ЦРУ зарубежная командировка, и он жаждал приступить к собственной операции — работать на улице, со своим агентом.
