Но этой усмешкой я и ограничился. Удобнее сел за стол и положил перед собой лист бумаги. О чем, собственно, писать? О страхе? О газетах, которые то с удовольствием, то с тревогой, но всегда без иронии рассказывают подписчикам об устройствах, превращающих любую энергетическую цепь в источник информации? Эти же газеты с удовольствием описывают разнообразные орудия тайной войны. Черт побери! За мизерную сумму действительно можно купить миниатюрное записывающее устройство, которое тут же самоуничтожится, если вдруг не ты, а кто-то чужой решит воспользоваться твоими записями.
Тайная, жестокая, нескончаемая война, объявленная самим себе.
Мы упорно движемся к обществу, полностью лишенному частной жизни.
Может, это и имел в виду доктор Хэссоп, говоря о разных видах людей?
— Знаю, — кивнул он. — Я догадывался.
— Мне нельзя оставаться в городе.
— Тебе и не надо оставаться. Нужная документация уже у нас.
— Но я не добыл никакой документации.
— Этим занималась Джой. У каждого свое задание. Ты здорово прикрыл ее, Эл. Она будет рада это услышать.
Рада…
Я усмехнулся.
Первым пал Берримен.
Потом инженер Нил Формен, затем охранник, стоявший перед сейфом.
Еще двоих я оставил в юрских болотах. Сюда же следует приплюсовать дежурного с электронного поста фирмы “Трэвел” и погибших на шоссе водителей.
Я коротко набросал на бумаге детали проведенной акции.
— Кто говорил с вами по телефону, когда я находился вчера в вашем разборном кабинете?
— Да ты же и говорил, Эл! — Шефа обуяла эйфория. — Ты замкнул петлю времени.
— Что вы собираетесь делать с добытой Джой документацией? Ее же нельзя кому-то продать. Фирма “Трэвел” не потерпит этого.
— Поэтому мы и продадим документацию именно фирме “Трэвел”.
Он засмеялся и выложил передо мною паспорт, авиабилет и кучу кредитных карт.
— Ближайшим бортом, Эл, ты улетишь в Европу.
— Что мне там делать?
— Отдыхать!
Он произнес это как приказ.
— Всего только отдыхать, Эл! Лежать на песке, смотреть в небо. Нам всем есть что вспомнить, правда?
10
Пройдя паспортный контроль, я заглянул в бар.
Отыскивая в кармане кредитную карту, наткнулся на что-то твердое.
Развернув мягкую папиросную бумагу, я с изумлением увидел на руке нежно–желтые листочки гинкго, похожие на крошечные сердечки, чуть–чуть тронутые увяданием, и розоватую, подобранную с песков юрского пляжа раковину. На бумажке доктор Хэссоп разборчиво написал:
Когда он успел это определить?
Я выругался и бросил раковину в урну.
Лист гинкго прилип к потной ладони. Я брезгливо сдул его, и, вращаясь, как крошечный бумеранг, он тоже полетел в урну. Это странно подействовало на меня, я бросился к выходу. Тоска, отчаяние и ненависть раздирали мне сердце. Я далеко не сразу заметил двух хмурых коренастых парней, медленно поднявшихся за мной на борт прогревающего турбины “Боинга”.
Г. Мелвилл
1
Голос Джека Берримена, великого профессионала, голос человека, сломленного судьбой, голос, полный ужаса, боли, отчаяния, взывал из бездны. И он взывал ко мне, а не к Господу. Ведь это я, а не Господь дышал тяжелым влажным воздухом юрского периода, прятался под беннетитами и ловил в ладонь листочки гинкго, похожие на сердце. И это я всплыл, а не Джек Берримен. Он утонул в океане времен, как утонули в том же океане Лесли и его напарник.
Вскрыв банку пива, я вытянул ноги в проходе между рядами кресел.
Я мог лететь сейчас над океаном, но в последний момент сменил рейс.
Я не хотел в Европу, меня туда не манило. Затеряться можно и в Питтсильвании, или в краю нижнего Пидмонта, или в Калифорнии, жаркой, как печь. Мне все равно, отличаются кучевые облака Европы от кучевых облаков, плывущих над краем каштанов, над дельтой Отца вод или над лесами мормонов. И там, и там, тронутые грозовой чернью, они в любой момент могут пролиться дождем. Мне все казалось одинаково отвратительным. Я все и всех ненавидел.
Я не мог смириться с тем, что Джек не вернется.
