Мною никто не интересовался, Пана это не удивляло. Он, наверное, привык к одиночкам — кто полезет в такую глушь? Пляж, сидение на ветру на скалах. Вечером бдение в баре. Пан понимал это, хотя изредка вдруг бросал хозяйство на меня и отправлялся в тот самый пакостный городишко, который, по его словам, походил на одно большое отделение полиции нравов. Обратно он возвращался с продуктами, с местными новостями и связкой газет.
— Видели наши дороги? — спрашивал он, наполняя стаканчики. — Справа скалы, слева обрыв. Когда я начал тут ездить, — сказал он хвастливо, — я даже подбадривать себя не успевал. Сам не знаю, чего пугался.
— А теперь?
Пан ухмыльнулся:
— Теперь я себя подбадриваю.
3
Белые облака.
Они громоздились на горизонте, их несло к побережью, они таяли и вновь возникали над вечно колеблемым океаном. Меня убаюкивала доисторическая белизна, ведь такими облака были в эпоху ревущих вулканов, в эпоху голой земли, еще не тронутые плесенью вездесущей жизни; такими они проплывали над раскачивающимся “Мэйфлауэром”, над ордами Аттилы, над аттическими городами; такими они были в безднах времен, над хищниками, рвущими тела жертв в душной тьме джунглей.
Я, кажется, приходил в себя. По крайней мере начинал понимать жалобы Пана.
— Я из тех, кто никогда не будет богатым, — жаловался Пан. — Того, что у меня есть, едва ли хватит на старость.
— Но выглядите вы крепко. Я не утешал его.
Мне было наплевать, как он выглядит, но для своего возраста он действительно выглядел неплохо. Он скептически поджимал губы:
— Я, конечно, не выгляжу стариком, но в Индии мне уже не побывать. А будь у меня деньги, я бы вновь съездил в Индию.
— Почему именно туда?
— Не в Антарктиду же. — Голубые глазки посверкивали. Он был доволен, что нашел собеседника. — Я там не бывал. Но я плавал на Оркнеи.
— Что-то вроде кругосветного путешествия?
— Не совсем. Сам не пойму, что меня гоняло по свету. Но если мне нравилось место, я непременно пытался его обжить. Я не квакер и не болтун, у меня свой взгляд на мир.
Я кивал.
Мне было все равно, о чем он говорит. Меня устраивал фон — живой фон бессмысленной человеческой речи. Конечно, не так впечатляет, как океан, но все же…
— Почему в Индию?
Он хмурился:
— Страдание очищает. Еще лучше очищает вид чужих страданий. Я до сих пор радуюсь, что не родился индусом. Хорошо чувствовать свои мышцы, ступать по земле, знать, что завтра ты можешь поменять край, если он тебе разонравился. А индус рождается на мостовой и на мостовой умирает.
— И никаких других вариантов?
— Наверное, есть, но они исключение. — Он ухмыльнулся. — До сих пор рад, что я не индус. Ради такого ощущения стоило съездить в Индию, правда?
Я кивал.
— Страдание очищает. Человек, видевший Индию, мыслит уже не так, как человек, никогда не покидавший своего паршивого городишки.
— Наверное.
Взгляд Пана остановился на газетах, беспорядочно разбросанных по стойке бара.
— Многие, правда, не бывали в Индии. Конечно, это не криминал, — покосился он на меня, — но кругозор таких людей сужен. И таких людей, к сожалению, большинство. Они не знают, что с чем сравнивать, а потому не умеют ценить жизнь.
— Только поэтому?
Пан усмехнулся:
— Каждый день мы читаем о самоубийствах, да? А аварии на дорогах? Разве станет человек, видевший много страданий, мчаться на красный свет или стреляться на глазах у приятелей?
— Бывает такое?
— Еще бы! — Он вновь наполнил стаканчики. Он, пожалуй, не отдавал отчета, сколь справедливы его слова. — Только что писали об одном придурке. Собрал людей на пресс–конференцию и пустил себе пулю в лоб. — Пан колюче уставился на меня: — Почему он так сделал?
— Наверное, не бывал в Индии.
— Вот именно! — Пан обрадовался. — Вы умеете понять мысль. А смешнее всего то, что придурок, о котором я говорю, запросто мог смотаться в Индию, средств у него хватало.
— Боялся?
— Не знаю, — неодобрительно отозвался Пан. — Он давно числился в чокнутых. Десять лет просидел где-то на задворках, а в банке у него росли проценты. Знаменитый человек, я заглядывал в его книги.
— Что значит десять лет на задворках?
— Ну, на задворках это и есть на задворках. Роскошная вилла в лесном краю. Никого к себе не пускал. Даже баб. Разве не придурок?
— О ком это вы?
— Слышали, был такой Барлингер?.. Нет, кажется, не так. — Он развернул одну из газет. — Да, точно, Беллингер… Здесь даже фотография есть.
Мерзкий холодок пробежал по плечам.
Я забыл, что все это еще близко. Я даже опустил глаза, чтобы Пан не увидел их выражения. Скептически обозрев фотографию, он вынес окончательный приговор:
— По глазам видно — придурок. Такие не ездят в Индию.
Зато он бывал в Гренландии, подумал я. И сказал вслух:
— Я слышал о Беллингере. Знаменитый писатель. Выдвигался на Нобелевскую премию. Там, в газете, никакой ошибки?
— О! — удовлетворенно подтвердил Пан. — Можете убедиться.
Я взял газету. Пан не ошибся: имя Беллингера попало на первую полосу.
