Шпионское наследие полностью

— Если вы имели допуск, а Алек Лимас не имел, что вы такое знали, чего не должен был знать Алек? Решили воспользоваться правом хранить молчание? Я бы вам не советовала. Ни перед всепартийной комиссией, жаждущей сделать из вас отбивную, ни перед ручным жюри присяжных.

Алек, я думаю, оказался в ситуации, когда он защищал безнадежное дело, разваливавшееся у него в руках, и оставалось уповать только на то, что смерть придет от старости. Я держусь из последних сил за ложь, которая обречена и которую я поклялся отстаивать до конца, но она не выдерживает под тяжестью моего тела. А Табита безжалостна:

— Тогда давайте о наших чувствах. Поговорим, для разнообразия, об этом? Они нам открывают глаза получше, чем факты, я всегда так считала. Какие чувства вы испытывали, когда Лиз своей речью в суде похоронила всю с таким трудом выстроенную концепцию Алека? И заодно бедного Фидлера.

— Я ничего не слышал.

— Простите?

— Никто не снял трубку и не сказал: «Слышал, что произошло в зале суда?» Сначала из ГДР пришла новость: «Разоблачение предателя». Разоблачили Фидлера. А другого высокопоставленного чиновника в структуре безопасности полностью оправдали. Мундт вышел чистеньким. Потом мы узнали о драматическом побеге заключенных и общенациональной охоте на них. А потом…

— Расстрелы у Стены?

— Джордж был там. Он все видел своими глазами. Меня там не было.

— Ну а ваши чувства? Вы сидите в этой самой комнате или по ней расхаживаете, и вот приходят, обрывочно, такие ужасные новости. Одна за одной.

— И что же я, по-вашему, делал? Открыл шампанское? — Я беру себя в руки. — Господи, думал я, бедная девочка. Из иммигрантской семьи. Попала как кур в ощип. Втюрилась в Алека. Никому не желала зла. Пойти на такое, какой кошмар.

— Пойти на такое? Вы хотите сказать, что она сознательно выступила перед трибуналом? Что она сознательно спасала нациста и добивала еврея? Но это совсем не похоже на Лиз. Кто мог ее на такое толкнуть?

— Никто ее на это не толкал!

— Бедняжка даже не понимала, почему оказалась в суде. Ее пригласили в солнечную ГДР на веселую пирушку товарищей, и вдруг она дает показания против своего любовника в каком-то судебном спектакле. Что вы почувствовали, узнав об этом? Вы лично? И потом, когда пришла весть, что их расстреляли перед Стеной? Якобы во время побега. Не иначе как тоску. Острую тоску, да?

— Еще бы.

— Вы все.

— Конечно.

— И Хозяин?

— Боюсь, что его чувства для меня загадка.

Я снова вижу эту печальную улыбку.

— А ваш дядя Джордж?

— Что именно?

— Как он это воспринял?

— Не знаю.

— Почему? — Вдруг перешла на резкий тон.

— Он исчез. Уехал в Корнуолл один.

— Почему?

— Погулять, наверное. Он периодически туда отправлялся.

— Надолго?

— На несколько дней. Может, на неделю.

— А когда вернулся? Он сильно изменился?

— Джордж не меняется. Просто берет себя в руки.

— И как, взял?

— Об этом он со мной не разговаривал.

Она задумалась, но решила не бросать тему.

— И никаких проблесков триумфа? — наконец продолжила она. — На другом фронте? Оперативном? Никаких рассуждений в духе: да, побочные потери, что, конечно, трагично и ужасно, зато миссия успешно выполнена? Ничего в таком духе, а?

Ничего не изменилось. Тот же мягкий голос, та же сладкая улыбка. Она кажется даже участливее, чем прежде.

— Мой вопрос сводится к следующему: когда вы поняли, что триумфальное возмездие Мундта было не провалом, как это подавалось, а блестящей, прекрасно завуалированной акцией нашей разведки? И что Лиз Голд стала ее главным катализатором? Я забочусь о вашей защите, как вы понимаете. Ваши намерения, ваше предвидение, ваше участие в заговоре. Все эти обвинения могут либо оказаться несостоятельными, либо вас погубить.

Наступает мертвая тишина, которую прерывает непринужденный вопрос.

— Знаете, о чем я подумала вчера вечером?

— Откуда мне знать?

— Я добросовестно копала, перечитывая этот длиннющий проект отчета, написанного вами по указанию Смайли, — отчета, которому потом не дали хода. И тут я задумалась об этом странном швейцарском орнитологе, оказавшемся тайным агентом Службы безопасности. И я задала себе вопрос: почему Смайли не захотел распространять ваш отчет? Тогда я еще немного покопала и сунула свой нос туда, куда мне было позволено его совать, и, к моему великому удивлению, ни единого упоминания о проверках системы безопасности Лагеря № 4. И ни слова о рьяном тайном агенте, отметелившем двух охранников. Так что не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы соединить концы. Не было заключения о смерти Тюльпан. Хотя мы знаем, что официально бедняжка не прибывала на нашу территорию, немного найдется врачей, готовых поставить свою подпись под подложным свидетельством, даже если они сотрудничают с Цирком.

Я уставился в даль с таким видом, будто не принимаю всерьез весь этот бред.