— Не знаю, — ответил я. — Только не думайте, что в России прогресс начали коммунисты. Прогресс — дело всего человеческого рода. Например, чтобы эта лампочка освещала нас, потрудились гении разных народов: Эдисон, Ампер, Вольт, Ватт. Так что и без коммунизма после войны в России был бы прогресс, как это было всюду: во Франции, в Германии, в Италии и т. д. Вы когда-нибудь слышали об американских летающих крепостях? Их построили без всякого коммунизма, нечего приписывать все себе. И потом, хоть бы ваш прогресс улучшил жизнь народа! Так нет же! Ваш народ живет в нищете.
— У нашего народа все прекрасно, он самый счастливый в мире.
— Да, счастливый… такой счастливый, что советская власть изо всех сил скрывает от него, как живут другие народы, чтобы он им не завидовал… И иностранцев не пускает, чтобы они не узнали, какое тут рабство и нищета.
— У нас есть недостатки, но в этом виновато капиталистическое окружение. Когда мы покончим с капитализмом, наступит полное счастье. И это будет скоро, — добавил подполковник. — Ты что, не видишь, что в Болгарии, Румынии и в других странах народ выбирает наш строй?
— Ничего он не выбирает, ему этот строй из Москвы навязывают, — возразил я.
— Нет, не навязывают, — настаивали они. — Народы добровольно стали под красное знамя.
— Была бы хоть красота в этом знамени, — сказал я. — А то смотреть тошно: красное от человеческой крови.
— А знаете, откуда взялось красное знамя? — спросил подполковник. — Первые революционеры окрашивали полотнище кровью раненых и павших за свободу и поднимали его как знамя. Это кровь героев.
— Может, когда-то и была кровь героев, а теперь это кровь рабов, несчастнее прежних.
— Рабство принес капитализм, — заметил Колесников.
— Цель нашей промышленности, — добавил полковник, — рост благосостояния и процветание людей. А США готовят нам войну.
— Что-то не верится в советский мир, — возразил я. — Лично я не отвечаю за подготовку к войне ни в Америке, ни где угодно.
— А пока готовят, — продолжал полковник, — распространяют о нас клевету, на все лады искажают правду.
— Ну-ну, — иронически сказал я. — Советская власть сама виновата. А выпусти вы меня на Запад, я бы рассказал про вас все как есть.
И я попытался перевести разговор на религиозные темы, напомнил о вечных истинах. Услышав о загробной жизни, он не выдержал:
— Какая там жизнь! Положат в вечную мерзлоту, и конец!
— Смотрите, не заслужите вечный огонь. Одумайтесь вовремя, а то попадете в ад и не выйдете.
— Брось фантазии. Давай к делу, а то заболтались, полтора часа потеряли. Отвечай, будешь еще оскорблять советских офицеров?
— Я никого не оскорбляю.
— А кто оскорбил капитана Гаврюшина?
— Это капитан Гаврюшин оскорбил меня.
— А скажи, по твоей вере как выходит, хорошо или плохо грубить капитану?
— Может быть, надо было спокойно проглотить его грубость или, вернее, спокойно ответить, но ведь он подначивал меня, нарывался на резкий ответ. Тут важно, что он не меня оскорбил, он издевался над моим саном.
— А скажи, что ты сейчас думаешь по существу? По- твоему, ты правильно ответил капитану?
Начальник давал мне возможность отказаться от своих слов о паразитах и тунеядцах, но я счел делом совести подтвердить сказанное, хотя чуть мягче: «Со временем, — сказал я, — все прояснится; последнее слово скажет история».
Полковник выругался и буркнул, дескать, история врет, как цыганка-гадалка.
— Не мудрые слова, — сказал я.
— Зато правильные. История скажет то, что велят. Иди в камеру. Мы с тобой разберемся.
На следующий день вечером меня вновь вызвали к начальнику, но на этот раз я пошел в малую зону с другим опером, по-моему, с лейтенантом Пономаревым. Начальник начал с шутки:
— Ну, что, устроим исповедь?
— Это было бы неплохо, — ответил я.
— Но у меня нет грехов.
— Не верю.
— Ну, один грех есть — матерюсь.
— Вот видите! А это большой грех, признак невоспитанности. Надо исправляться.
— Ладно, перейдем к сути, у нас много дел на сегодня. Итак, Леони, мы отправляем тебя снова в общую зону, но с условием: ты не будешь больше заниматься пропагандой среди заключенных. Больше никаких крещений, ни исповедей, ни проповедей, никаких таких дел.
— Что касается таких дел, — сказал я, — то мне нужно слушаться не вас, а Иисуса Христа.
— Хватит об Иисусе Христе, он никогда не существовал.
— Никогда не существовал? Но мы живем в 1951 году от Рождества Христова.
— Ну, это условности. Папа Григорий приказал считать так, вот все так и считают.
— История — не самая сильная ваша сторона, гражданин начальник. Вы путаете реформу календаря, проведенную Папой Григорием XIII, с современным летоисчислением, которое было введено в VI веке. А все цивилизованные народы приняли его, настолько исторически важно было пришествие в мир Христа.
— Брось эти глупости, — сказал начальник, — возвращайся в лагерь и постарайся работать честно.
— И смотри, еще раз увидим, что ты занимаешься религиозной пропагандой, — уточнил опер, — накажем еще строже. Попробуешь смирительную рубашку.
— Делайте как хотите, но я не откажусь от своего долга.
