Поначалу репрессии дали обратный результат: отказы от работы множились; в июле на одной только восьмой шахте за несколько дней их было больше сотни. Тогда выделили еще одно отделение строгого режима, подчиненное нашему; с первой группой зеков, отказавшихся от работы в шахте, в отделение отправили и меня, не отказчика. Это было 22 июля, ночью 23-го отправили и других, до 10 августа число присланных отказчиков и неотказчиков продолжало расти. Люди с Рудника рассказывали впоследствии, что начальник лагеря Бчанка, обозленный на заключенных в ШИЗО, приказал зекам выходить по одному: те выходили, а охранники ударами и пинками передавали их друг другу; упавших сам подполковник пинал ногами — дух Сталина и Берии вернулся во всей красе.
Доказательством тому в Воркуте в конце июля 1953 года стала расправа на двадцать девятой шахте: там, так же как на седьмой, а может, и на других, сейчас не помню, забастовочный комитет из зеков объявил общую забастовку. Семь или восемь дней никто не мог выйти на работу; забастовщики требовали правительственную комиссию для выяснения положения политзаключенных, жертв Берии: «Обсудим свои интересы с людьми из Москвы, добьемся человеческих условий жизни, тогда и приступим к работе». По лагерю развесили лозунги: «Да здравствует Маленков, ликвидировавший Берию! Долой Берию!»
Прибыла московская комиссия из высоких правительственных чинов, представителей МВД и армии во главе с генералом Масленниковым; на двадцать девятой шахте начались переговоры. Однажды утром зеки заметили за колючей проволокой дополнительный контингент войск МВД; лагерь окружили солдаты с пулеметами и пушками; на видном месте возвели помост с мощными громкоговорителями.
Когда все было готово, на помост вышла московская комиссия, а с ней и лагерное начальство во главе с генералом Деревянко. Из громкоговорителей разнеслось: «Перед вами комиссия из Москвы, с которой вы хотели обсудить свои дела. Слушайте ее». Микрофон передали, кажется, генералу Масленникову, который в резкой форме потребовал прекратить забастовку: переговоры только на этом условии. Если каждая бригада и каждый человек немедленно приступят к работе, к виновникам беспорядков будет проявлено снисхождение; в противном случае пусть не ждут пощады. Забастовочный комитет считать распущенным, всем разойтись; кто желает честно трудиться, пусть идет к вахте: «И не бойтесь, вас не тронут».
Несколько человек направились к вахте, вслед раздавались едкие шуточки большинства, которое ожидало распоряжений забастовочного комитета. Комитет не сдавался: «Требуем безоговорочных уступок. Такие переговоры нам не нужны; забастовки на таких условиях не прекратим». Громкоговорители разнесли категорическое требование: «Немедленно все на работу, иначе приму меры!» Народ молчал. «Считаю до десяти: не подчинитесь — пеняйте на себя». Счет до десяти прозвучал, как удары молота, затем: «Огонь!» И в пыль упало несколько сот человек. Не знаю, насколько точны цифры, сообщенные свидетелями, через несколько дней попавшие к нам в лагерь: более шестидесяти трупов, более сотни тяжело раненных, из которых около сорока скончались. Раненые и убитые были даже среди пациентов санчасти; варвары стреляли и по баракам, среди жертв — священник из Закарпатья.
На седьмой шахте зеки избегли подобной участи только потому, что забастовочный комитет в последний момент отменил законные, но бесполезные требования, ввиду советской жестокости. Были жертвы и в других подразделениях Воркутинского лагеря.
Москва насытилась кровью, и можно было ожидать послаблений. Вводить их стали уже в конце лета, но очень постепенно; сразу сняли каторжный режим: упразднили номера на руке и ноге, отменили ограничения в переписке, потом разрешили свидания с родными (раньше, если родные приезжали к зеку, его отправляли в ШИЗО). Потом многим иностранцам разрешили писать за границу по открытке в месяц; наконец, было разрешено получать посылки из-за границы. Позже улучшили оплату труда и разрешили держать при себе больше денег.
В 1954 году начали пересмотр дел политзаключенных, осужденных по приговору особого совещания. Кто-то получил помилование; старикам и инвалидам разрешили вернуться к семьям, многих сослали в дома престарелых. Треть здоровых выпустили из зоны, но обязали проживать в той же местности, выполняя те же работы: им разрешалось жить семейно, но вменялась тяжкая обязанность самообеспечения. Среди послаблений было также право на книги и учебу в свободное от работы время.
В 1954 году, когда в лагерь особого режима явилась комиссия с восьмой шахты для разъяснения новых распоряжений и объявила, что мы можем заказывать книги по желанию, я спросил, можно ли заказать Евангелие.
— Такие книги в СССР не издаются, — ответили мне.
— Ну и что? — возразил я. — Они давно изданы. Просто скажите: если я получу эту книгу, разрешат ли держать ее?
— Каким ты был, Леони, таким остался! — упрекнула меня Нина.
