Я указал на абсурдность заявления, что «призывать к любви к врагам означает стать причастным к преступлениям, ими совершенным». «Если мы не утверждаем, — говорил я, — что св. Стефан стал сообщником греха иудеев, молясь за них; и если мы не говорим, что наш Господь Иисус Христос, прося Отца о прощении распинавших Его, стал причастным… (не завершаю, чтобы не богохульствовать), то мы должны уважать также и тех, кто в эти дни ненависти и мести напоминает людям о новом и вечном законе Спасителя».
Но в тот день я понял, что бесполезно разговаривать с теми, кто стал сообщником нечестивых гонителей истинной Церкви, с теми, кто сознательно попирает установление, которое обязан защищать заодно с Наместником Христа. Какие доводы могли убедить людей, утверждавших, что пример и заповеди Иисуса Христа в данном случае неприменимы? Ведь они говорили не о различии между
Я видел, что это логика волка, спорящего с агнцем, и уже тогда же призвал своих прихожан и всех слушателей, людей доброй воли, простить ненавидящих нас и ищущих нас уничтожить. Мы понимали, что изолированы в грядущей борьбе с сильным и жестоким врагом, и прибегали кровоточащим сердцем к единственному убежищу, которое нам оставалось, Непорочному Сердцу Марии. В конце выступления я прочел формулу посвящения человеческого рода Сердцу Марии, составленную Его Святейшеством Пием XII в 1942 году.
Моя защитительная речь длилась полтора часа. Многие выходили из церкви со слезами на глазах.
В последующие воскресенья Сергий Ларин полностью разоблачил себя: он проповедовал сам и заставлял проповедовать своих настоятелей только против Католической Церкви. Он объявил о целом ряде лекций на эту тему, которые будут прочитаны в православном соборе Успения Божией Матери. В одно из великопостных воскресений Ларин приказал прочесть во всех одесских храмах проповедь на тему «Фашизм и иезуиты».
Подобное сопоставление устами проповедников непременно должно было внушить пастве
Однажды в воскресенье епископ, видя, что НКВД медлит расправиться с нами, даже пожаловался с амвона: «Этому священнику-итальянцу, который вместе с фашистскими войсками попирал нашу святую землю, еще, к сожалению, позволяют свободно ходить по нашему городу, и, более того, ему разрешено говорить с церковной кафедры».
Но, спасая видимость законности, они весь прошедший год терпели меня, чтобы дать мне время сознательно совершить те «преступления», которые желали мне вменить. Так я получил возможность отпраздновать с паствой еще одну Пасху, как описано выше. У меня было также время завершить цикл апологетических лекций, который я читал уже почти год. В предпоследнее воскресенье я сопоставил независимость Римских понтификов с угодливостью православных иерархов, превратившихся в силу своего цезарепапизма в лизоблюдов князей мира сего (я использовал именно этот термин). После лекции целая группа православных пришла в ризницу выразить симпатии к Католической Церкви и презрение к их собственному «пастырю», раболепному и двуличному.
Слыша, с какой откровенностью я разоблачаю клевету со стороны советской «Церкви», мои прихожане испугались. Но я считал выигранным для свободы каждый лишний день: я знал, что дни мои на воле сочтены, так же как и для прочих католических священников, даже самых сдержанных. Если не ошибаюсь, украинский священник, перешедший в католичество, уже был арестован, когда к нам, двум оставшимся католическим священникам, пришел православный священник и стал нас уговаривать принять православие, чтобы спастись от преследований.
— Наоборот, — ответил я ему откровенно, — наступило время, когда вы, православные, должны вернуться к истинной Церкви Иисуса Христа, потому что налицо, по крайней мере, два очевидных факта: первый — что Церковь Христа неодолима, «адские козни не разрушат ее», о ней заботится Сын Божий; второй — что, как показывает жизнь, ваша Церковь приблизилась к вратам ада, так как ваши епископы служат темным силам НКВД, следовательно, ваша Церковь — не есть истинная Церковь Христова. Поэтому, если хотите спастись, приходите к нам, даже если придется пострадать от преследований.
— Я уже отведал тюрьмы, — ответил украинский священник. — Прогостил в НКВД десять лет и не хочу повторить это ни в старости, ни теперь, пока у меня семья.
