Прохладным казался один — пожилой колхозник; я объяснял его сдержанность особенностью положения, в котором он находился. Мы-то уже имели опыт: однажды осуждены, дважды были под следствием и теперь говорили и думали свободно. Он же пришел с воли, находился под следствием впервые; обвиняли его в том, что он присвоил накошенную рожь — всего шестьдесят килограммов. Он еще надеялся оправдаться; его действительно оправдали, но это был уникальный случай; думаю, этот колхозник был не враждебен религии, а просто сдержан в силу советской привычки. Бедняга! Он был нищ и вызывал у меня бесконечную жалость! Отец семейства, он изредка получал от родных несколько вареных картофелин, огурцов или морковок, которыми щедро делился с нами.
Особенно жаждали слушать двое: украинец и русский, вор, впрочем, славный парень. Вор знал кое-что о религии, но смутно, искаженно читал 90-й псалом «Живый в помощи Вышняго» о надежности упований на Господа. Парень восхищался псалмом, говорил, что слышал о чудесах, подтверждавших его действие; рассказывал, что на фронте носил в кармане листок с псалмом. «Пули, — говорил он, — не берут того, кто носит при себе такой листок! Один мужик даже привязал его к собаке и выстрелил в нее почти в упор. Пуля в собаку не попала». Бывало, вера выражалась вполне истинно, но очень часто проявлялась в суевериях. Сколько раз, например, я находил у людей письма, передаваемые по цепочке; они были написаны в виде божественных и ангельских откровений и безграмотны; к тому же в них повелевалось переписать их многажды и распространить, в противном случае они сулили страшную кару.
Моим лучшим слушателем был украинец, по профессии парикмахер, по вере православный. Истина открылась ему на севере Италии, где он оказался во время войны. Жаль, не помню названия местности, где он провел несколько месяцев! Речь шла о деревне в окрестностях Вероны; здесь ему помог настоятель католического прихода — устроил работать по профессии. Украинец восхищался благосостоянием нашей страны. «В Италии все едят белый хлеб!» — изумлялся он. Тогда-то он и научился ценить свободу и любить веру.
Он считал огромной удачей встречу со мной и хотел ею воспользоваться, чтобы упорядочить свои отношения с Богом. По ночам, когда другие спали, он изучал католическую религию, учил наизусть формулировки из катехизиса и молитвы. Когда украинец был готов к вступлению в Католическую Церковь, я принял его, к его и своей радости. В тот день жалели мы лишь об одном: что не было у нас Пресвятой Евхаристии.
Так я посмеялся над сатаной. Он еще раз убедился, что не сковать Слово Божье! Напротив, заточив меня за так называемую антисоветскую пропаганду, он освободил меня для нее же.
Даже процесс, который тем временем достиг решающего момента, послужил славе Бога и Церкви. На суде, хотя и закрытом, я три дня имел возможность открывать истину небольшому собранию, состоявшему из судей, их помощников, свидетелей, обвиняемых и охранников: как помнится, эта пародия на суд началась 26 августа. Все тринадцать обвиняемых отказались от адвокатов, предложенных им за несколько минут до начала процесса: «На что нам ваши агенты, переодетые адвокатами? Будем защищаться сами».
Первым допросили Вуека-Коханского, за ним меня. Суд состоял из председателя, злобного старика, и двух женщин — судей. Председатель, прочитав несколько фраз из протоколов следствия, отругал меня за антисоветскую деятельность и спросил, признаю ли я себя виновным в подрывной работе среди заключенных под «прикрытием религии». Я возразил, что исполнял долг священника и намерен исполнять его до самой смерти.
Дебаты разгорались. Мы переходили от политики к социальным проблемам, от них к религии. Судья ополчился на инквизицию, я доказывал, что она невинна в сравнении с большевизмом. Он говорил о «преступлениях» итальянского духовенства по отношению к Гарибальди и другим борцам за независимость Италии. А я замечал, что Гарибальди и его друзья- масоны, конечно, преследовали Церковь, но не столь жестоко и постоянно, как Ленин и Сталин; с другой стороны, если бы Гарибальди был теперь жив, то боролся бы не с Церковью, а с наглой тиранией, установившейся в России. Судья метал молнии против Папы, «врага демократии и свободы». А я парировал, что Папа, несомненно, против советской демократии и материалистического превращения людей в скотов, они и есть фундамент рабства и регресса, вплоть до низведения человека до состояния обезьяны.
