Работавшие на лесном складе спали в одном бараке с нами, так что я за восемь месяцев насмотрелся, как они в изнеможении возвращались после смены. Мой собрат, отец
Тогда я подбадривал его, пытаясь шутить: «Как это не отдать, вам только десять лет сидеть, а мне все двадцать пять, и я собираюсь отдать свой долг сполна». Он мне на это отвечал: «На Рождество исполнилось три года, как я отбываю срок, а сил уже нет. А тут, с этим климатом и с такой работой, разве мне дотянуть до конца 1954 года? Вы итальянец, вы можете надеяться на поддержку де Гаспери, а мне на кого рассчитывать?»
— На Трумэна, — говорил я.
— Ага! Нашли благодетеля. Если Господь не заступится, нам конец.
— Вот это точно. Он единственное наше упование; вверимся Ему, и да будет воля Его.
— Правильно. «Боже мой! На Тебя уповаю, да не постыжусь вовек» (Пс. 24, 2).
Порой, наоборот, он встречал меня добрым словом после тяжелого дня и помогал справиться с подавленным настроением.
Мы искали утешения в Боге, но многие другие, скажу даже, большинство солагерников пребывали в самом крайнем озлоблении. Помню, по прибытии на Воркуту на меня произвела тяжелейшее впечатление эта атмосфера всеобщего ожесточения; мне казалось, что я очутился в дантовом кругу самоубийц, где каждое растение, каждая веточка изнемогает от боли и, только дотронься, разражается воплями, стонами и проклятиями. Этот дух в особенности царил среди лагерников, работавших в забоях: их жизнь была самой непереносимой. Официально работа была рассчитана на восемь часов, но их держали по двенадцать, а бывало, что и по пятнадцать, шестнадцать и более часов в том случае, если бригада не выполняла установленную норму.
Бригады дневной смены поднимались на развод в четыре с половиной или в пять утра; обычно день от завтрака до обеда складывался так. В шесть все должны выстроиться перед бараком, готовые к разводу. Выпустят вряд ли раньше семи, но кому до этого дело? Надо ждать своей очереди на снегу, в строю, пока бригадир сообщит вахтеру номер бригады и сколько в ней человек. После этого бригада может выступать в путь, но по порядку: вахтер открывает ворота, ведущие в рабочую зону, и вместе с бригадиром пересчитывает заключенных[94], выходящих по одному. В банном бараке члены бригады переодеваются в рабочую одежду, получают фонарь или аккумулятор и, выполнив требуемые для захода в шахту формальности, начинают спуск на свой горизонт залегания пласта: кто на четыреста, кто на пятьсот, а кто и на восемьсот метров. По наклонным галереям идти надо пешком, по ступеням, потому что пассажирских вагонеток нет или они не действуют, а в грузовых клетях спуск и подъем людей запрещен, что правильно.
Дойдя до участка часам к восьми, бригада начинает работу. Внизу, не считая надзорных функций, выполняемых вольнонаемными, заключенные выполняют все виды работ; только на взрывные работы ставят вольнонаемных, заключенным не доверяют взрывчатку. В забое работается по-разному: у кого пласт мощный, тому повезло; тяжело работать тем, кому достался пласт толщиной в полметра, тогда шахтеру приходится работать на коленях или лежа на животе; еще тяжелее работать в воде, лежа по восемь часов в черной жиже. Если бы при оплате учитывались эти различия, то хотя бы отчасти возмещались усилия тех, кому не повезло с пластом, но происходило как раз обратное: на бедняг валились все шишки. Из-за трудных условий работы бригада на таких участках не справлялась за смену с нормой, поэтому задерживалась после смены, а в довершение несчастья получала потом уменьшенную пайку, ни копейки денег и в обрез — времени на отдых.
Так же не везло тем, кто попадал на участки с преобладанием скальной породы. Какое дело пролетарским хозяевам до того, что бригаде приходилось сначала вырубать кайлом три- четыре вагонетки породы? «Нам порода не нужна, — говорили эти господа, — социалистической индустрии нужен уголь, понятно?» «А мы чем виноваты, если нас поставили на такой участок? Мы бы сами хотели рубить не породу, а уголь, это нам сподручнее». Такое заключенный не то чтобы сказать, а подумать едва ли посмеет; он должен покорно принимать меньшую плату за более тяжелые условия работы. Советская справедливость!
