Не будем пока говорить и о тех, кто выполняет тяжелую работу, работая по десять-двенадцать и более часов в день, но большую часть времени проводит в закрытом помещении: портные, сапожники, пекари, работники бани и прачечной; дневальные разного рода, рабочие и механики электромастерской, литейно-прокатного цеха, кузнецы, плотники, маляры и т. д. Не будем говорить и о том, как трудятся рабочие цементного производства: на открытом воздухе у них тяжелейшие условия работы, а в помещении — крайне нездоровые из-за вдыхаемой цементной пыли. На этом производстве неподъемные нормы выработки; вечером люди возвращаются в барак обессиленные, ночью укрываются одеждой, вымазанной цементом. Не хочу также докучать читателю и рассказом о том, как ассенизаторы кирками долбят замерзшие экскременты и вывозят их в тундру.
Расскажу лучше об одном дне на открытом воздухе тех подразделений, которым особенно достается от «белых мух». Это, если не считать бригад, о которых я рассказывал в предыдущей главе, главным образом строители и большая часть бригад разнорабочих. Строители подразделяются на тех, кто работает на строительстве бараков в зоне, кто строит в городе, кто возводит жилые постройки при лагере и кто подчиняется Геологоразведочному управлению. Строители бараков — самые привилегированные из всех, потому что работают без конвоя и время от времени могут заходить в барак обогреться. Самые несчастные из всех — те, кто занят на городских стройках: каждый день они проходят шесть-семь километров туда и обратно и еще отрабатывают тяжелую восьмичасовую смену (летом — десятичасовую), при любой непогоде и морозе вплоть до минус 44 градусов. Строители жилья в поселке Рудник работают в таких же условиях с той разницей, что им ближе ходить, но и у них на дорогу уходит час-полтора из-за поверок при выходе из лагеря и возвращении. То же относится и к строителям Геологоразведочного управления, я с ними проработал пять месяцев во второй половине 1952 года.
До и после этого я работал в бригаде, которую без конца перебрасывали с места на место, почти не давали оборудования и платили меньше, чем всем другим; за годы ее много раз переименовывали и, наконец, стали называть перевалка. В январе 1950 года, когда я впервые в ней оказался, ее называли бригада разнорабочих, а между собой попросту снегоборьба. Нас было несколько таких бригад, занимавших три или четыре барака; мы работали то в лагере, то за зоной: на железной дороге или на дорогах, ведущих к лагпунктам; иногда нас привлекали помочь на строительстве, на лесном складе или на погрузке угля.
Положим, сегодня нас отправляют на лесной склад — январский день. Первым делом мы должны разгрузить два вагона леса: длинные стволы — ель, сосна и т. д., срубленные, может быть, под Вологдой или Кировом. Бревна, лежащие сверху, скатываются легко; но по мере приближения к днищу вагона работа делается все труднее: тяжелые бревна приходится поднимать вручную. Вагон предназначен для перевозки угля, каждое бревно надо сначала перевалить через высокий борт, дальше оно уже само покатится по двум наклонным балкам. Вчетвером или впятером рывками поднимаем бревно за бревном под возглас «раз-два-взяли, е-ще-взяли»; этот размеренный возглас, напоминая о бурлаках на Волге, слышится всюду, где бригады поднимают или таскают тяжелые грузы. Разгрузив вагоны и уложив бревна в штабеля, приступаем к следующему заданию: перетаскиванию распиленной древесины; тут уже работают поодиночке, и это легче, чем поднимать тяжести вдвоем, втроем, вчетвером.
Мороз и снег тысячекратно затрудняют работу: ноги скользят, окоченевшими руками в ватных рукавицах ни за что нельзя ухватиться; глаза застилает пелена, дыхание спирает. Температура утром — сорок два градуса мороза, к двенадцати под лучами солнца поднимается на несколько градусов, потом опять опускается до минус сорока двух и ниже. Еще час до конца смены, мороз крепчает; задувает ветер, не сильный, но пронизывающий, щиплет за нос, за щеки, за уши; кажется, что в воздухе носятся тысячи мелких иголок, но пока мороз щиплет, можно не беспокоиться: ты ничего не отморозил. Наконец идем домой: шагаем по утоптанной дороге, под ногами скрипит свежевыпавший снег — звук такой, как будто ступаешь по древесному углю. При входе в лагерь застреваем перед вахтой, топчемся на снегу, кто-нибудь произносит «мороз забирает», другой продолжает: «Хорошо бы завтра минус сорок четыре; на работу не ходить».
