Тория осеклась, не находя, что ответить. Эгерт смотрел на нее, впервые смотрел, не отводя глаз – печально и чуть виновато, и этот взгляд смутил ее. Чтобы скрыть замешательство, она бездумно откусила кусок сдобной булки.
Солль – или ей показалось? – проглотил слюну и отвернулся. Тогда, обрадованная, что может загладить собственную неловкость, она поинтересовалась, обирая с губ белые крошки:
– Вы есть хотите, что ли?
Раньше ей почему-то в голову не могло прийти, что, обитая во флигеле, он ест один раз в сутки – когда добрая женщина, нанявшаяся носить обеды, доставляет ему свою стряпню. Несколько смущенная этим открытием, она, поколебавшись, протянула ему кусок булки с маком:
– Возьмите… Ешьте.
Он покачал головой. Спросил, глядя в сторону:
– А вы… что вы знаете о Скитальце?
– Возьмите булку, – сказала она непреклонно.
Он несколько секунд смотрел на пышный, роняющий сдобные крошки кусок; потом решился протянуть руку – и на миг коснулся пальцев Тории.
Оба испытали мгновенную неловкость. Тория с нарочитой деловитостью принялась разбирать покупки, а Эгерт, не сразу опомнившись, вонзил в булку белые зубы.
Тория смотрела, как он ест; в секунду уничтожив и мякоть, и усыпанную маком корочку, он благодарно кивнул:
– Спасибо… Вы… очень любезны.
Она насмешливо оттопырила губу – надо же, какой вежливый молодой человек. Солль снова взглянул ей прямо в глаза:
– Так вы… Разве вы совсем ничего не знаете о Скитальце?
Вытащив из ящика длинный кухонный нож, она сосредоточенно попробовала пальцем, не затупилось ли лезвие. Поинтересовалась небрежно:
– Разве вы не говорили об этом с моим отцом? Если кому-нибудь в мире что-нибудь известно об этом вашем знакомом… Так это отцу, верно?
Эгерт грустно пожал плечами:
– Да… Только ведь я очень мало понимаю из того, что говорит господин декан.
Тория удивилась его откровенности. Несколько раз провела по лезвию ножа старым истертым точилом; сказала, уязвленная собственным благодушием:
– Неудивительно… Вы, вероятно, потратили слишком много времени на уроки фехтования? Вы прочитали хоть одну книжку, кроме букваря?
Она ждала, что он снова побледнеет, или опустит глаза, или убежит – но он только устало кивнул, соглашаясь:
– Все правда… Но что же делать. К тому же… ни одна книга не скажет мне теперь, как встретить Скитальца и как говорить с ним… Чтобы он понял.
Тория задумалась. Сказала, небрежно играя ножом:
– А вы вправду уверены, что вам так необходима эта встреча? Вы убеждены, что без шрама вы станете лучше?
Только теперь Солль опустил голову, и вместо лица его она увидела ворох спутанных светлых волос. Ответа долго не было; наконец он сказал в пол:
– Поверьте… Что мне очень… надо. Ничего не поделаешь… Но тут уж либо освободиться, либо умереть, понимаете?
Наступила тишина и тянулась так долго, что свежий пучок петрушки, угодивший в пятно яркого солнца на столе, понемногу начал увядать. Тория переводила взгляд с опущенного лица Солля на солнечный день за окном, и ясно было, как этот день, что стоящий перед ней человек не кривит душой, не преувеличивает и не позерствует – он действительно предпочтет смерть, если заклятие шрама не будет снято.
– Скиталец, – начала она негромко, – является на День Премноголикования… Никто не знает его путей и его дорог, говорят, он способен за день покрывать немыслимые расстояния… Но на День Премноголикования он является сюда, и вот почему… Пятьдесят лет назад в этот самый день на площади… из этого окна не видно, но там, на площади, перед зданием суда, назначена была казнь. Как бы часть увеселений – казнь, приуроченная к карнавалу… Приговорили какого-то пришлого человека – бродягу, за незаконное присвоение магического звания…
– Как? – невольно переспросил Эгерт.
– Он будто бы выдавал себя за мага, магом не будучи… Это дело давнее и темное. Его приговорили к усекновению головы; народу собралось – видимо-невидимо… Фейерверк, карнавал, приговоренный на плахе… Топор был занесен – а казнимый возьми да исчезни на глазах у всех, будто не бывало… Никто не знает толком, как это случилось – возможно, он был-таки магом… Не привидение же Лаш его спасло, как кое-кто говорит…
Эгерт вздрогнул, но Тория не заметила этого:
– С тех пор в День Премноголикования назначается казнь – но одного из приговоренных, по жребию, милуют. Они тянут жребий на эшафоте, и одного отпускают, а прочих… Как обычно. Потом – карнавал и народное гулянье, Эгерт, все ликуют…
Она спохватилась, что, увлекшись, ни с того ни с сего назвала его по имени. Нахмурилась:
– Что поделаешь, нравы… Вам, вероятно, интересно было бы взглянуть на казнь?
Солль отвернулся. Сказал с едва слышным укором:
– Вряд ли… Особенно если вообразить… Что со мной опять случится… Вернется эта… способность чувствовать… То я думаю, вряд ли.
Тория потупилась, несколько пристыженная. Пробормотала сквозь зубы:
