Калинович наморщил лоб. Тень тревоги промелькнула на пожелтевшем лице.
— В чем дело, папа?
— Доктор что-то сказал. Что он сказал… — И с досадой подумал: «Что это делается с моей памятью?»
— Доктор сказал, что тебе нельзя волноваться.
— Какая новость! — вяло усмехнулся Калинович. — А я и не знал…
— Ты еще шутишь? — покачал головой Максим.
— Это и хорошо. В жизни или нервничаешь, или шутишь.
— Хорошенькие шутки. А если б соседей не было дома?
— У меня таблеток целый мешок. А то и сам бы доковылял до телефона. Зря они тебе звонили.
— Как это зря? — страдальчески скривился Максим. — Я бежал — сердце разрывалось. Мы там, а ты — один — тут. Не говорю уже, что с таким здоровьем и в твоем возрасте очутиться в коммунальной квартире…
— Самый лучший вариант. У меня хорошие соседи. Тихие, внимательные. А ты получил чудесную двухкомнатную.
— Однако же разменяли еще лучшую, трехкомнатную. Я там вырос. Ты с мамой там прожил целую жизнь.
— К сожалению, не целую, — Калинович уставился глазами в потолок. — Не целую… Видишь, я здесь, а мама на кладбище.
— Тем более, — упрямо вел свое Максим. — Кто о тебе тут позаботится?
— А кто обо мне там заботился? Твоя Неонила?
— Ты все принимаешь близко к сердцу. Не обращал бы внимания.
— А куда ж я должен был его девать?
— Кого?
— Не кого, а что! Внимание. Понимаешь, меня с малых лет учили, что природа одарила человека вниманием для его же пользы. Как зрением. Как слухом.
— А-а… — махнул рукой Максим. — В жизни лучше кой-чего не видеть и не слышать. Жили б как-нибудь и дальше вместе.
— Как-нибудь, как-нибудь… Это ты так живешь. А меня уже не переделаешь. Поздно. Привык все замечать и слышать.
Максим помолчал. Потом напомнил про Василька.
— Ты ж его сызмала воспитывал. Как ему без деда?
— Уже не Василько, а Василь. Четырнадцать лет. В комсомол приняли. Пора самому себя воспитывать.
Опять Максим примолк. Вздохнул. И вместе со вздохом невольно вырвалось:
— Такую квартиру разменяли!
— Это твои слова или Неонилины?
— Ну что Неонила? Ты уж слишком… — Максим посмотрел на отца и отвел взгляд.
А тот смотрел на сына. Долго смотрел.
— Сам знаешь, — выдохнул наконец.
— Что я знаю? — помрачнел Максим. — Теперь, если хочешь знать, все такие. Посмотри на… — Он перечислил несколько знакомых семей. — И что? Одно и то же. Потому что все такие.
— Неужто все? Так-таки все хищники и эгоисты? Все гнушаются веником и не брезгуют грязной тарелкой?
— Ой, папа! Еще и тарелку сюда же… Из всякой мелочи делаешь мировую проблему.
— Это, конечно, не мировая проблема, но и не мелочь. А что касается мировых, так я от них всю жизнь не мог отречься. Еще с тех пор, как пионерский галстук повязал… Ты иди, Максим. Я подремлю. Да не волнуйся. Прошу тебя. Слышал, что доктор сказал?
— Это он тебе сказал. Я вечером забегу. Может, что-нибудь принести?
— Все есть. Холодильник полон.
— Забегу.
— Чего бегать. Позвонишь.
Максим неловко погладил отцову руку.
— Ну я пошел. Не забывай добрых советов.
Калинович вопросительно взглянул на сына.
— Нервы, папа, береги.
— Какой же я забывчивый стал… Надо записать. Большими буквами.
Максим усмехнулся:
— Шутишь… Значит, тебе и в самом деле лучше. Я побежал.
Калинович уснул. Ненадолго. Посмотрел на часы: минут сорок. Должно быть, в тех ампулах и снотворное было. Сон прибавил сил. Медленно сел на кровати. Встал. Подошел к столу.
— Не залеживаться, — сказал себе. — Главное — не залеживаться.
На столе недочитанная книга. Недописанное письмо к старому другу. Подождут и письмо, и книга.
Беспокоило другое: «О чем думал утром? Чего не мог вспомнить?.. Имя? Стихи? Дату? Что именно я припоминал?»
Позади толща прожитых десятилетий. Что-то могло и забыться.
Пробормотал давние-давние строчки:
Час тому назад вспомнилось: от пионерского галстука… А дальше? Веселый и голодный фабзауч. Комсомольская бригада на ХТЗ. Рабфак. Служба на границе. Первый бой на рассвете — пятидневное кровавое крещенье, и десятый бой, и госпиталь, и снова бои — кто их считал? И снова госпиталь, и снова… Хватит! Мой однорукий приятель Матвей Набока (вторая рука под Севастополем) обрывает такие воспоминания едкими словами: «Чего нам про бои говорить-балакать?»
Да ведь с утра не военное лихолетье не давало покоя и не то, что после войны увидел, пережил. Нет, другое, другое. Будто кто-то крючком зацепил и дернул.
Сидел у стола. Холодными пальцами тер виски, подталкивал память. И таки подтолкнул. Накорми во́рона… Что это значит? Почему ворона? Кормят голубей. Воробышков в скверах. Подкармливают синичек зимой, повесив через форточку кусочек сала на веревочке. А еще скворцы над свежей бороздой хватают червяков, с благодарностью посматривая на пахаря. Уверены, что поле только для того и пашут, чтоб скворцы подкармливались.
А кто кормит ворона? Может, это из какой-то притчи? Из мифа стародавнего?
Услышал осторожный стук в дверь и тихий голос соседки:
— Можно?
— Пожалуйста! — откликнулся Калинович, поднимаясь с кресла.
