Потом профессор прочитал на память несколько стихотворений своего любимого поэта, переводы которого только что появились в продаже. А потом, увлекшись, стал для сравнения читать их в оригинале, верно считая, что французский язык должен знать каждый.
Уже прощаясь, Калинович отважился заговорить о своих заботах:
— Понимаете, Мефодий Бонифатьевич, прицепилось откуда-то… Может, читал и забыл… Нет, такое я б не мог забыть. Наверно, где-то услышал обрывок фразы.
Он смущенно смотрел на своего собеседника.
— Леонтий Максимович, не пойму, о чем это вы толкуете? Какой отрывок?
Калинович захлопал глазами. Бормотал, бормотал, а не сказал, в чем же дело. Те два слова так въелись в мозг, что казалось, их знают все.
— Накорми ворона… — чуть не шепотом проговорил он и замолк, не надеясь на ответ.
Мефодий Бонифатьевич, излучая своей улыбкой полную доброжелательность, сразу же объяснил:
— Это, да будет вам известно, первые слова испанской поговорки. А звучит она так: «Накорми ворона, а он тебе выклюет глаз».
Калинович ощутил боль в груди.
— Ах… Поговорка!.. Как же я забыл! Это из испанского романа. Недавно ведь и читал… Кажется, Хуана Гойтисоло?
— Возможно, — кивнул головой Мефодий Бонифатьевич. — Но это старинная поговорка. Кстати, Боккаччо на склоне лет, как будто в тысяча триста пятьдесят четвертом году, написал сатирическую поэму «Ворон». Но напечатана она была только через сто тридцать лет…
— Говорите, старинная поговорка? — углубленный в свои мысли, переспросил Калинович. — Значит, ее мог знать и Сервантес?
— Наверно, знал! — воскликнул Мефодий Бонифатьевич. — Кому-кому, а ему хищные когти дали себя знать… Поскольку вороны живут очень долго, возможно, что и сейчас еще летает тот, что кружил над головой автора «Дон-Кихота».
Пораженный Калинович даже остановился.
— Такое может быть?
— Это только предположение, — усмехнулся Мефодий Бонифатьевич. — Доброй вам ночи.
— Доброй ночи! — поклонился Калинович.
И тоже пошел домой, шепча что-то под нос.
Два въевшихся слова перестали быть загадкой.
Теперь думалось о другом. И эти глубокие раздумья повели знакомой десятилетиями дорогой. Три квартала прямо, потом направо, и серое здание на косогоре.
Увидев его, Калинович застыл на месте. Все мысли отлетели прочь, как ледяным ветром охваченные листья. Смотрел и смотрел на освещенные окна — третий этаж, четыре окна. Два — в комнате, третье — на кухне, четвертое — в ванной. И чужие люди там, где…
Вдыхал воздух маленькими глотками. Ему казалось: вдохнешь полной грудью, прижатое к ребрам сердце остановится.
С трудом переступая ногами, добрался до автобуса. Четыре остановки, и вот он стоит перед другим зданием, за ним — целый квартал девятиэтажных близнецов.
Сотни окон, моргая, разглядывают его: откуда взялся?
Соседка не спала. Выглянула из кухни.
— Как погуляли?
— Спасибо, подышал…
— Может, вам что-нибудь…
— Не беспокойтесь. Все в порядке.
Переступил порог комнаты и почувствовал облегчение. Тут все было привычное, старое. Кровать, стол, книжные полки. Только шкаф новый. Тот, со старой квартиры, был слишком велик для этой комнаты.
Левая рука судорожно сжимала телефонную трубку, пальцами правой он вертел диск. Цифры прыгали перед глазами, сталкивались впереди двойки. Наконец, сдерживая нервную дрожь, он набрал шестизначное число. Из трубки — в самое ухо — забарабанили короткие раздражающие гудки. Занято. Набрал еще раз — и снова: ту-ту-ту… Кто-то, зло забавляясь, терзал ему нервы.
Положил трубку. Сжал ладонями виски. И приказал себе: «Не дергайся!»
В третий раз (а может быть, это был уже десятый?) посчастливилось. Долгие гудки. Он ждал. Ему казалось, что звуки в трубке слабеют, отдаляются, вот-вот исчезнут, как исчезает тот, кто не хочет помочь, когда зовут на помощь. Он прикусил губу. И бросил трубку. Телефонный аппарат, жалобно звякнув, подскочил на столе.
«Так нельзя», — сказал он себе. И верно, это уже походило на истерику.
Придвинул аппарат и опять, почти спокойно, набрал номер. Теперь в равномерных повторах долгих гудков ему почудилось уважительное: подождите. Терпеливо ждал, сдерживая себя: не торопись! Но вот долгие гудки умолкли, и издалека донесся прерывистый голос:
— Слушаю.
— Как я боялся, что не застану вас дома! — воскликнул он. — Я должен столько сказать вам… Но простите! Прежде всего добрый вечер, Марина Филипповна.
— Добрый вечер, — ответил расстроенный голос. — Но…
Он нервно дернулся.
